Искажения. Практическая психология или техники адаптации

Дух и тело несут разные грузы и требуют различного внимания. Так часто мы навьючиваем Иисуса и позволяем ослу свободно бегать по пастбищу.

Руми

Лишь на самый поверхностный взгляд кажется, что в эпоху информационного перенасыщения диктат мифа не обладает той силой, какой он обладал в прежние эпохи. Казалось бы, наше время предоставляет возможность любому желающему сформулировать собственные гипотезы, опробовать их на практике и, оценив их жизнеспособность, продолжить живой поиск. Надо признать, что большинство из нас, удовольствовавшись фрагментарными представлениями о собственном теле исключительно в аспекте его самых насущных проявлений, не склонны делать и малейших шагов в этом направлении. В чем же причина такого положения дел?

Не так давно в одной из статей, посвященных консультированию, я наткнулась на следующее высказывание: «Важно не то, насколько картина мира точно и объективно отражает реальность, а то, насколько она помогает выживать и быть успешным». Далее автор развивал мысль о важности так называемого «продуктивного мифа», противостоящего «депрессивному реализму». Речь шла о консультировании, призванном сформировать позитивное мышление у клиента. Общаясь с коллегами, я порой с удивлением обнаруживала, что интенция «выживать и быть успешным» часто становится ведущим смысло-целевым компонентом, так или иначе подчиняющим себе идею разобраться в структуре господствующего мифа тела. А действительно, так ли уж важно, чтобы картина мира «адекватно» отражала реальность? Да и возможно ли такое в принципе?

Ответ на последний вопрос имеет принципиальное значение. Допущение того, что картина мира, основанная на одном или нескольких «продуктивных мифах», выполняет исключительно адаптивную функцию, влечет за собой ряд вполне определенных выводов, применимых для индивидуальной судьбы. Соглашаясь с этим, мы, как минимум, признаем, что занимаем пассивную позицию по отношению к реальности, – как природной, так и той, суть которой сводится к совершенствованию механизмов адаптации. Не правда ли, подобный взгляд напоминает бихевиоризм в его наиболее упрощенной форме?

Грань между адаптацией, приспособлением, с одной стороны, и творческим взаимодействием с миром, с другой, неумолимо стирается. И если еще лет двадцать тому назад представления о приспособлении как способе социального функционирования имели явно негативный оттенок, то нынешнее социально активное поколение склонно рассуждать о толерантной терпимости к самым различным формам адаптации. В этом смысле видится уместным парафраз известной поговорки «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось». С позиций адаптации – и прежде всего адаптации тела – вряд ли можно говорить о свободе. В то же время, признавая социальную адаптивность в качестве базисного элемента картины мира, мы автоматически признаем вторичность и случайность смыслов самих по себе, что позволяет и вовсе усомниться в их существовании. Нетрудно предположить, что с этих позиций цель буддистской медитации, предполагающей видение реальности такой, какова она есть, видится эфемерным конструктом. 

«Продуктивный миф» тела представляет собой специфический результат делания, без которого адаптация становится если не невозможной, то, по крайней мере, весьма затруднительной. Об этом хорошо знают опытные психологи и психоаналитики. Можно утверждать, что своего рода побочным эффектом в таком случае будет являться фиксация на «продуктивном мифе». Именно она и приводит к исключительно высокой ригидности восприятия. В этом смысле разрешение противоречий в вопросах адаптации и жесткой фиксации своей позиции можно сравнить с попыткой верблюда пролезть через игольное ушко.

Реальность соглашения – то есть поддерживаемые социумом конвенции, изначально направленные на биологическое выживание – без устали генерирует все новые и новые мифы, которые создают оптику, искажающую непосредственное восприятие собственного тела. Формы, в соответствии с которыми культурное тело как формирующийся социумом субстрат выполняет функцию адаптации, распознаются лишь при определенной и весьма специфической направленности внимания. Мы редко задумываемся о том, что маленькая девочка в праздничном платьице с куклой в руках уже находится в процессе формирования культурной роли невесты, матери, а трехлетний малыш в пиджачке и рубашке с крохотным галстучком репетирует роль успешного бизнесмена. Вопросы адаптации неизбежно подразумевают вхождение в резонансные отношения: культурное тело индивида находится в непосредственном резонансе с культурными телами современников. Упрощенно выражаясь, нагрузка, которой подвергается индивид в ходе адаптации, по сути, и представляет собой необходимое усилие построения культурного тела.

С некоторыми допущениями можно утверждать, что подход к телу как к феномену культуры свойственен всей европейской цивилизации. Мы можем только догадываться, насколько он повлиял на характер нашего мировоззрения в целом и, соответственно, обусловил характер восприятия. Крайне интересны в этом смысле труды М. Фуко, в которых тело рассматривается как психиатризованное и аскетическое, дисциплинарное и любовное, заключенное и наказуемое применительно к разным периодам истории. Даже самое поверхностное знакомство с работами мыслителя позволяет осознать, насколько явно собственный образ тела обусловлен социально. Ценность предложенной Фуко позиции рассмотрения состоит в том, что она позволяет при желании обозначить в сознании первичную дистанцию между глубоко укорененными в индивидуальном сознании культурными кодами и личным опытом переживания. Конечно же, поддержание и расширение такой дистанции требует немало усилий, – однако оно совершенно необходимо для обретения свободы от власти описаний, что является необходимым шагом для перехода к любой серьезной практике работы с телом.

Надо сказать, что цена усилий по разотождествлению с описанием несравненно ниже той, которую мы заплатили за превращение переживания собственного тела в представление о теле культурном. В европейской культуре об этой цене, пожалуй, впервые в полный голос заговорил психоанализ. Именно он описал механизм возникновения неврозов как результат подавления и вытеснения естественных телесных проявлений. Не подлежащим сомнению достижением психоанализа стало понимание того, что выражение сексуальности и эротизма имеет в пределах одной культуры хоть и подвижные, но все же достаточно жестко очерченные границы. Поэтому нормы сексуального поведения представляют собой продукт культурной регламентации, фиксируемый, в числе прочего, законодательно. Психоанализ в полный голос заявил о том, что культура несет, помимо гуманитарной, также и отчетливо репрессивную функцию. Психоаналитическое направление самым непосредственным образом повлияло на направление потоков внимания современного мира. В ХХ в. возник и обрел широкую популярность новый культурный миф, чья зона влияния простирается до темных областей Аида, а в качестве главных персонажей выступают вездесущие либидо и танатос. Можно предположить, что, следуя логике психоанализа, сексуальная раскрепощенность последних десятилетий должна бы была устранить значительное количество неврозов. Однако опыт наблюдения обнаруживает противоположные тенденции. Наши представления о теле, будучи адаптированными к новым конвенциям, ускользают от жестких схем описания лишь на самый поверхностный взгляд. Культура отнюдь не предполагает возможности для индивида установить контакт с собственным телом. Расплатой за это становятся болезни и порой чудовищное сужение осознания.

На протяжении нескольких десятилетий мы становились свидетелями едва ли не стремительного распространения темы нарциссизма. Нарциссический миф уже давно благополучно пересек границу психологического дискурса, став достоянием обыденного сознания. И как это часто бывает в подобных случаях, претерпел существенную модификацию. В наше время ярлык Нарцисса охотно прилепляют ко всем без разбора, включая самого себя и не особенно задумываясь о том содержании, которое мы в него вкладываем.

Недавно, в очередной раз перечитав миф о Нарциссе, я обнаружила, что от моего внимания до сих пор ускользало то, что Нарцисс появился на свет в результате насилия, которое, по версии Овидия, произвел речной бог Кефисс над беотийской нимфой Лириопой. В логике мифа насилие вызвало травму. Возможно, такое понимание способно пролить свет на феномен влюбленного в собственное изображение юноши.

Иногда в процессе чтения или просмотра сообщений в социальных сетях становится отчетливо, насколько людям свойственно делиться друг с другом травмами. Подобный эффект даже получил название психического заражения. Обнаружить его бывает порой крайне непросто, в то время как  токсическое содержание весьма пагубно.

Как я уже упомянула, феномену нарциссизма посвящено множество статей и монографий. Гораздо меньше внимания уделяется так называемому духовному нарциссизму, который, на мой взгляд, имеет гораздо более вредоносные формы. При том, что проявления духовного нарциссизма (во всяком случае, те, которые довелось наблюдать лично мне) бывают достаточно разнообразны, их объединяет гипертрофированное чувство собственной важности.

Духовный нарциссизм нередко проявляет себя в отказе от глубоких отношений, одевая маски высокомерной надменности и намекая на обладание тайным знанием, доступным лишь избранным. При этом нарциссической личности всегда нужен Другой –  либо для того, чтобы убедиться в его грандиозности и собственном ничтожестве или, – что встречается чаще –  подчеркнуть собственное величие. При этом нарциссическая личность может довольно ярко и даже убедительно демонстрировать независимость и самодостаточность, отсутствие необходимости в близких отношениях, за которыми стоит полное безразличие ко всему миру кроме самого себя.

Конечно же, я говорю о нарциссизме в его крайних формах. Нарциссические черты присутствуют у любого из нас, и, будучи в той или иной форме преодолены, осознаны и пережиты, становятся ресурсом и источником силы. Так или иначе, мнимое совершенство нарциссизма развенчивается в одиночестве, подразумевающем предельную искренность с самим собой. Именно оно становится бесстрастным зеркалом, подобным тому, посредством которого герой Тесей победил Медузу Горгону.

Впрочем и тех, кто успешно прошел этап развенчания химерической конструкции ложного Я, поджидает очередная ловушка – одиночество, которое становится желанной и единственной формой существования. Так в наиболее яркой форме проявляет себя нарциссизм духовный, иногда еще более пагубный и порой разрушительный для личности. «Стать отшельником –  значит потакать себе, своей слабости», – пишет Карлос Кастанеда. –  Отшельник не отрекается, он насильно загоняет себя в пустыню, принуждая к затворничеству, или бежит от женщины, трудностей, полагая, что это спасет его от разрушительного действия сил жизни и судьбы. Но это –  самообман».

Глубокое смирение перед собственной судьбой, одинаковое принятие возможности близких отношений и одиночества предполагает развитие особого чувства, позволяющегося прислушиваться к изменчивым мелодиям мира. Лишь обретая это смутное чувство, мы открываем в себе ту свободу восприятия, которая делает возможным активное соприкосновение с Неведомым, являющим собой акт высшего творчества.

Иногда, чтобы задать вопрос, достаточно добавить вопросительный знак.

В. Синявский

Будучи лингвистичным по сути, психологическое консультирование включает в себя элемент вопрошания едва ли не как базовую структуру. Будучи таковым, оно неминуемо несет на себе отсвет парадигмы консультирующего специалиста, внутреннюю логику, просвечивающую через структуру диалога. Так и клиническая беседа представляет собой диалог, в ходе которого, интерпретируя опыт клиента, помогающий специалист знакомит его с основными положениями психоанализа и гештальта, экзистенциональной терапии и бихевиоризма. Но даже практики, не относящие себя к конкретной парадигме, в той или иной мере означивают опыт клиента. А как может быть иначе? Предлагая клиенту посмотреть на проблему под другим углом, перефразируя запрос или реплику, терапевт, как правило, вносит незначительные изменения в формулировку, что создает зазор, внутри которого в ходе успешной терапии становится возможным найти выход из проблемной ситуации.

Смысловой сдвиг, закодированный в вопросе и, по сути, являющийся критерием удачного консультирования, смещает ракурс взгляда, в той или иной мере изменяя позицию восприятия. В этом поле даже молчание психолога несет вполне определенное содержание. Очевидно, о чем-то подобном писал Василий Налимов, размышляя о суггестивных аспектах психоанализа: «Психоанализ может рассматриваться как долговременное внушение, которое может осуществляться и на внеязыковом уровне — через содержательное молчание аналитика. Во всяком случае, сама ситуация здесь не лишена гипногенных (а мы бы сказали, и медитативных) элементов: «сосредоточенность», «молчание», «положение лежа», «тишина».

Как известно, психоанализ стоит особняком от остального поля практической психологии, основываясь на собственной логике, вытекающей из принятых однажды и неоспоримых положений. К тому же обучение психоаналитика происходит на кушетке, а потому во многом именно благодаря задаваемым вопросам и фигурам умолчания анализант (так называют клиента психоаналитика) сессию за сессией перенимает особый строй этой логики.

В отличие от психоанализа, в большинстве направлений консультирования специфика акта вопрошания проявляет себя еще более рельефно. Через пару-тройку сеансов клиент уже уверенно рассуждает о защитах, вытеснениях и незакрытых гештальтах.

Нечто подобное происходит и при использовании проективных методик. Чувственный опыт, «закодированный» бессознательным, подвергается декодировке в ходе процесса дешифровки посредством вопросов консультанта. Именно в этом ракурсе неоднократно повторяемая на протяжении всей этой книги мысль о том, что наблюдатель неизменно меняет наблюдаемое, проявляет себя и воплощается наиболее полно.

Переводчикам хорошо известен парадокс: если перевести тот или иной текст на иностранный язык, а потом уже с него на язык оригинала, можно получить совершенно другое произведение. Причем отличаться от оригинала это новое произведение будет как по синтаксической форме, так и нередко по смыслу. Нечто подобное происходит и с помогающим специалистом, участвующем в осуществлении перевода речи клиента с языка бессознательного: авторские ремарки «переводчика»-психолога составляют порой значительную часть «текста». Однако если владеющий двумя языками человек может сравнить оба произведения и насладиться результатом, то вопрос о влиянии переводчика-интерпретатора в процессе психологической работы далеко не столь очевиден.

«Чистый язык» и консенсус

Фокус одной из моих квалификационных работ по психологии был направлен на изучение вопросов, связанных с работой с метафорой клиента в ходе консультирования. На определенном этапе исследования мое внимание привлекли работы новозеландского психолога Дэвида Гроува. Наблюдая за метафорами своих клиентов, он пришел к выводу, что они обладают собственной структурой и внутренней логикой. Дальнейшее изучение этого вопроса показало, что изменение метафор приводит к существенным изменениям в поведении людей. В связи с этим Гроув поставил весьма важный вопрос, связанный с привнесением консультантом собственных метафор в дискурс клиента. В ходе разрешения этого вопроса им был предложен подход, названный впоследствии чистым языком.

Метод чистого языка предполагает использование алгоритма, в основе которого лежит набор вопросов, по мысли автора, основанный на базовых элементах восприятия и основывающийся на порожденных клиентами метафорах. Другими словами, Гроув обозначил возможность задавать вопросы таким образом, чтобы стиль консультанта не оказывал влияния на глубинный процесс клиента. Позже продолжение его идей получило развитие в трудах У. Салливана, обратившегося к вопросам символического моделирования. В символическом моделировании предполагается использовать две технологии, относящиеся к вопрошанию. Первая представляет собой технику постановки вопросов в позиции активного слушания без каких бы то ни было интерпретаций. Во время использования этой техники клиент целиком является автором как самого процесса, так и его результатов. Согласно сторонникам этого подхода, применение чистого языка превращает внутреннюю работу над разрешением проблем в радостное путешествие по метафорическому пространству. В этом путешествии, по мысли У. Салливана, человека, обратившегося к психологу с определенной проблемой, ожидает множество открытий и озарений.

Вторая технология являет собой непосредственно символическое моделирование на основе метафоры, в котором вопросы терапевта выполняют вспомогательную роль. В попытке глубже разобраться в особенностях этого подхода я задалась вопросом о том, в каких случаях помогающему практику удается избежать «примесей» чужих интерпретаций. Другими словами, при каких условиях постановка вопроса не ограничивает поле возможных ответов.

Как я писала выше, на протяжении многих лет меня вдохновляет гениальная метафора Платона, повествующая о философском методе Сократа, определяемом как повивальное искусство. Известно, что Сократ, будучи сыном повивальной бабки, сам утверждал, что не чужд повивальному делу. «Я принимаю роды души, а не плода, – говорит о себе мудрец. – Самое же великое в нашем искусстве – то, что мы можем разными способами допытываться, рождает ли мысль юноши ложный призрак или же истинный и полноценный плод… Те же, кто приходят ко мне, поначалу кажутся мне иной раз крайне невежественными, а все же, по мере дальнейших посещений, и они с помощью бога удивительно преуспевают и на собственный, и на сторонний взгляд. И ясно, что от меня они ничему не могут научиться, просто сами в себе они открывают много прекрасного, если, конечно, имели и производят его на свет. Повития же этого виновники – бог и я…»

Казалось бы, бесспорным является то, что знаменитый метод Сократа – майевтика – примененный в психологическом консультировании, помогает извлечь сокрытое в человеке знание, основанное на представлении о предсуществовании истины. Однако искушенный читатель лукаво заметит, что многие методы когнитивной терапии, консультирование в рамках теории чистого языка, по сути, стремятся к тому же. Увы, далеко не всегда рождение «ложного призрака» мысли можно отличить от появления на свет «полноценного плода».

Швейцарский психолог Арнольд Минделл, работающий в рамках процессуального подхода, определил развиваемое им направление как «сознание движущейся основы, потока событий в нас и вокруг нас». В основе подхода лежит представление о привнесении осознания в те части нас самих, которые обычно отвергаются и отрицаются.

Мой интерес к подходу Минделла был во многом связан с развиваемым им представлением о реальности консенсуса, то есть общепринятой, или обусловленной, реальности, считающейся санкционированной и укорененной в господствующей культурной парадигме. Для консенсусной реальности характерно молчаливое согласие по поводу того опыта, который может быть разделен с другими, а целый ряд вопросов, которые ставит перед собой человек, уже имеет предзаданные решения. В главе, посвященной реальности консенсуса, мы еще вернемся к теме соглашений, принятых по умолчанию. Сейчас же мне кажется важным подчеркнуть, что именно вопрошание часто становится тем рычагом, благодаря которому происходит закрепление старых и возникновение новых конвенций (соглашений). К рассмотрению некоторых механизмов того, как это происходит, мы обратимся ниже.

С точки зрения социума, любая духовная практика является избыточной для человека, – равно как избыточными являются трансформационные техники, ведущие к изменению сознания. С чем связано такое положение дел?

Практики саморазвития не только не связаны, но зачастую и противоречат работе механизма социально-биологического функционирования homo sapiens, неизбежно поддерживающего набор идентичностей. Рискну предположить, что так называемое сопротивление среды, с которым в той или иной мере сталкиваются практикующие едва ли не всех традиций, сопряжено именно с этой избыточностью: человек, сфокусировавшийся на саморазвитии, становится менее подвержен внешним влияниям. А потому вполне естественно, что социум так или иначе проявляет сопротивление. В то же время реальность соглашения, встроенная в информационную эпоху, весьма терпимо относится к целому ряду практик: так можно годами ходить на занятия йогой, развивая гибкость тела, практиковать цигун, ездить в паломнические туры, получать радость от путешествий в компании, бывать во всевозможных йога-турах, при этом не ощущая явного противостояния со стороны социума. Психотехники, не преследующие целью глубинную трансформацию, редко вызывают сопротивление со стороны окружающих.

В то же время устремления людей, считающих себя адептами той или иной традиции или избравших путь одинокого странника, преследуют непонятные большинству цели. Говорить об этом сложно: в силу естественной логики процесса такие искатели не склонны ни афишировать своих достижений, ни пытаться найти помощь в разрешении назревших проблем в публичном формате – будь то интернет форумы или так называемые эзотерические группы. Их выход в мир чаще всего увенчивается написанной книгой или занятиями с ограниченным кругом учеников или последователей.

Вместе с тем среди тех, кто заявляет о себе как о духовном практике, не так сложно встретить людей, утверждающих, что они практикуют методы даосской алхимии, подразумевая под этим посещение тренировочной группы раз в неделю. Такие люди могут совершенно искренне считать себя последователем древней традиции и рассуждать о возгонке эликсира и вращении малой космической орбиты. Порой можно наблюдать и последователей Кастанеды, окидывающих вас снисходительно-отрешенным взглядом и проникновенно рассуждающих о битвах с неорганами и давлении мирового тоналя. Я ни в коей мере не пытаюсь оценивать пути такого рода искателей. Хочу лишь подчеркнуть, что ориентация на их слова (а порой питающие тягу к публичности практики склонны к философствованию и даже написанию объемных монографий) является не только бесполезным, но и довольно опасным занятием. Нелишним будет помнить о том, что в пространствах, в которых у нас нет ни достаточного личного опыта, ни представления о возможных перспективах, у большинства отсутствует естественный иммунитет.

За свою жизнь мне удалось наблюдать немало лжепрактиков. На старших курсах университета, заинтересовавшись философией йоги и прочитав несколько фундаментальных книг по этой теме, я твердо вознамерилась получить практический опыт. Мои поиски начались с контакта с довольно известным в своих кругах гуру. Смутные формулировки и призывы обратиться к практике под его руководством - по его словам, являющегося единственным носителем традиции - быстро отвратили меня от этого направления. На этом пути мне встречались и адепты хатхи с горящими глазами и истощенными телами. Они много говорили о чакрах и поднятии змеиной силы Кундалини, несовершенствах мирских людей (к которым автоматически причислялись все присутствующие). Придавленная грузом осознания собственной помраченности я вскоре поставила крест на таких занятиях, на много лет сохранив устойчивый скепсис к большинству направлений йоги. Преодолеть его довелось лишь спустя много лет благодаря личной практике и встрече с трезвомыслящими и крайне немногословные мастерами, скромно называющими себя инструкторами.

Из уст отца Георгия, священника деревенской церкви, с которым нас связывала многолетняя дружба, мне довелось услышать, как он назвал близкого себе человека «турникетом перед Богом». В те годы эта метафора, вызвала глубокий резонанс и запомнилась надолго: благодаря ей я осознала, что наряду с тем, что в нашей жизни встречаются люди, общение с которыми спрямляет путь, озаряя его новым смыслом, мы порой встречаемся и с теми, кто является своего рода турникетом, преградой, перед которой неизбежна остановка. Такая остановка бывает крайне необходима для того, чтобы более четко сформулировать свои намерения и осознать личную позицию. Часто бывает, что лишь спустя годы мы начинаем понимать, сколь неоценимую услугу оказали нам такие люди.

Духовная практика представляет собой крайне интимную сферу человеческого опыта. Вне зависимости от того, в русле какой традиции (или вне традиции) она развивается, практикующему необходимо иметь возможность ощутить ритм собственного развития. Мне нравится, как поэтично выразился по этому поводу Кьеркегор, написавший, что лишь в сношении с самим собой индивид беременеет собой и вынашивает себя. Любой писатель или художник засвидетельствует, что уединение и одиночество являются непременным условием для появления продуктов творчества. Алхимия творчества закрыта от глаз посторонних. И это можно в полной мере отнести и к психической культуре, своеобразным маркером которой является интимность.

Современное общество, между тем, предпочитает игнорировать едва ли не любые проявления интимности. Еще полтора десятка лет назад я знала немало людей, для которых само выражение «духовный продукт» звучало кощунственно. Если вдуматься,  любой продукт – в том числе и продукт духовный – подразумевает потребление. Мы уже давно перестали удивляться выражениям типа «рынок эзотерических услуг», «тренинг по развитию духовности», «курс православной обрядовой магии» и редко задумываемся о смыслах, которые стоят за этими выражениями. Подобно змее, пожирающей самое себя, рынок без разбору заглатывает и переваривает то, что некогда являлось глубинными интуициями человеческого Духа, выплевывая непереваренные остатки в телевизионные шоу и книги по популярной эзотерике.

Такое положение дел характерно, впрочем, не только для нашего времени. В трактате китайского автора 17 века Ша Чжэнбая есть слова, которые, на мой взгляд, как нельзя более полно описывают одну из интенций проповедников «современной духовности»: «Ведь все люди стремятся что-нибудь продать. Те, кто имеют власть, продают власть, а те, кто имеют славу, продают славу. Мастеровые и ученые, служилые и женщины – все торгуют своим мастерством, своей дружбой, своим умом или своей красотой. Все они показывают другим то, чем обладают, и хотят приобрести то, чего у них нет».

Трудно отследить тот момент, когда пир, на котором в качестве угощения были предложены, по выражению известного автора, плоды выражения благодарности человеческому Духу, обернулся рынком. Во что же вылились эти процессы?

Будучи опосредованы культурой, этические нормы, длительное время выступавшие в качестве живой вибрирующей части психической культуры, все чаще становятся догмой, системой дисциплинарных запретов и наказаний. Порой можно наблюдать, как одна поверженная догма влечет за собой падение других – в точности как происходит с выстроившимися в ряд фигурками домино.

Мы живем в странное и интересное время. Обилие информации, превосходящее самые смелые фантазии, захлестывает подобно океанским волнам, не оставляя возможности задуматься об ее деструктивном потенциале. За отсутствие культуры различения, здоровой критичности и неспособности транслировать ее в сферу обыденного сознания многим из нас приходится платить немалую цену.

Обнаружить собственную некомпетентность в области квантовой физики или поэзии эпохи Ренессанса гораздо проще, чем признаться в отсутствии более или менее четких представлений о культуре психического, все чаще отождествляемой либо с социальными конвенциями, либо с набором психологических знаний. В то же время попытки возврата к прошлому, восстановление традиций обнаруживают давно известный факт того, что любая форма, развернувшаяся и исчерпавшая себя в потоке времени, становится в дальнейшем нежизнеспособной. Часто такого рода попытки напоминают исторические реконструкции или ролевые игры, участники которых переодеваются в колоритные костюмы, воссоздают интерьер эпохи, на какое-то количество часов или дней проникаясь театральной атмосферой. Эффекты переживания образа в ходе перевоплощения иногда впечатляют, но представление заканчивается, и на холсте восприятия вновь проступает узор настоящего, безошибочно узнаваемый и монотонно-скучный.

Древние декорации, мистические намеки, смутные коннотации с мировыми учениями, харизматичные гуру новых учений довольно быстро вызывают пресыщение. Случается, что на какое-то время они становятся источниками надежды и вдохновения, но чаще вызывают разочарование. Стоит признать, что большинство из нас не обладает культурой различения. Стремление к гомеостазу, характерное для обыденного восприятия, допускает возможность духовных поисков, трансформации своей природы, но также и нивелирует тонкие различия подобно тому, как многие направления психологии относят едва ли не все проявления человека к глубинным областям бессознательного – смутного и темного, не поддающегося рациональным определениям.

Слушая рассуждения людей о психической культуре, я нередко вспоминала высказывание Герберта Спенсера: «Если знания человека не упорядочены, то чем больше он знает, тем больше путаницы в его мыслях». Духовное верхоглядство позволяет рассуждать о психической культуре, приводя все связанные к ней явления к единому знаменателю. А толерантность и вовсе не утруждает себя математическими операциями, признавая равные права существования для всех проявлений психического.

В следующих главах я предприму робкую попытку внести коррективы и, возможно, более четко выделить области в своего рода карте представлений о психической культуре. В качестве «материка» на этой карте будут выступать психотехники, используемые в разных традициях. Особое внимание я уделю вопросам самотрансформации, а также, используя терминологию Мишеля Фуко, «практикам себя».

Рискуя оказаться навязчивой, хочу еще раз напомнить, что основным фокусом книги является рассмотрение вопроса о сознательных или несознательных искажениях, неизбежно возникающих на пути искателя. Сила искусства, как ни прискорбно это признавать, наряду с мощным трансформационным потенциалом способна изменять акценты развития, а порой и выступать деструктивной силой для развития личности. Сходное влияние могут оказывать на человека и философские концепции. Размышляя об их влиянии на человека в книге «Человек Неведомый», А. Ксендзюк пишет: «Лишь с высоты философского теоретизирования кажется, что представления об устройстве вселенной не влияют на качество предпринимаемых нами конкретных усилий в области самотрансформации. Принятое нами описание обуславливает все тонкости психоэнергетической работы. Философская концепция непосредственно обуславливает само острие психоэнергетической практики – формирует целеполагание и личное намерение».

В той же мере, в какой речь идет об описании, на мой взгляд, можно говорить и об эстетическом внушении культуры и философии, психологии и социологии, часто сфокусированном на мысли о бессмысленности и обреченности любого рода практик самоизменения. Нередко сам характер поставленных культурой вопросов блокирует возможность глубинных личностных преобразований.

Наличие у всех людей общего нейробиологического субстрата подразумевает то, что потенциально в нашем распоряжении находится некий общий пакет программ. Они представляют собой собрание познаний, своего рода «память человечества», передающуюся и активирующуюся в числе прочего через резонанс и модельное обучение от поколения к поколению. Механизм резонанса, реализуемый в системе зеркальных нейронов, проявляет себя задолго до вербального выражения.

Ученые доказали, что языковая компетентность сформировалась в тех же сетях нервных клеток, где располагаются зеркальные нейроны. Возможно, именно это и объясняет то, каким образом в течение первых трех лет жизни человек овладевает сложнейшим синтаксисом языка. Речь взрослого активизирует в мозге воспринимающего ее ребенка не только сходные, но и те же самые сети, которые включились бы, если бы человек говорил самостоятельно.

В процессе взросления именно обратная связь становится для ребенка тем фактором, благодаря которому формируется знание о самом себе. Рассмотрению этих вопросов посвящены тома учебников по психологии. Не вдаваясь в детали, можно сказать, что отклик взрослого на то или иное действие интериоризируется, становится внутренним содержанием психики ребенка. У ребёнка создаются устойчивые цепи реагирования, которые являются крайне существенными факторами в формировании личности. Процесс ранней социализации в какой-то мере и представляет собой оформление совокупности реакций на окружающий мир. Подчеркну: не на поле человеческих отношений, но на мир в целом!

Обратная связь, получаемая ребенком, способствует формированию доверия или недоверия, способности или неспособности открыто выражать свои чувства, выстраивает активное или пассивное поведение. Наблюдения, проводимые над детьми Маугли, попавшими в микросоциум после длительного периода депривации, показывают дальнейшую неспособность таких людей к обучению и коммуникации. Другими словами, они так и не становятся людьми в полном смысле этого слова. В то же время у обычного человека в норме формируется весьма ограниченный диапазон реакций, приемлемый для конкретного социума. Импульсы, не получившие внешнего подкрепления, вытесняются из области внимания. Во многом это объясняется действием негативной (отрицательной) обратной связи и спецификой работы зеркальных нейронов. Такая ситуация напоминает сюжет известной сказки о голом короле, где молчаливое соглашение не позволяет доверять фактам собственного восприятия. Как мне видится, существенная часть психологических проблем и даже психиатрических заболеваний связана с неспособностью или нежеланием психики адаптироваться к приемлемому диапазону восприятия. Проявление так называемого полевого поведения, описываемого в психиатрии и клинической психологии как реакция на слабые, несущественные с точки зрения принятого описания импульсы, возможно, является частным случаем патологически закрепившегося способа восприятия и вытеснения несущественных импульсов.

Возвращаясь к вопросу об обратной связи, думаю, стоит подчеркнуть, что исследования в области зеркальных нейронов демонстрируют тот факт, что резонанс в числе прочего возникает и в нейробиологических системах, отвечающих за физические ощущения и эмоции. Так, головной мозг использует программу внутренней симуляции, запускающуюся посредством зеркальных нейронов. Именно это составляет нейробиологический фундамент интуитивного восприятия и понимания. Конечно же, психическая деятельность человека далеко не ограничивается действием зеркальных нейронов, так же как и далеко не каждая активизация сети зеркальных нейронов ведет к появлению действия. Часто процесс останавливается на мысли о действии, представлении о его возможности.

Какая программа будет реализована в каждый конкретный момент, зависит от нескольких факторов, которые выделяет Иоахим Бауэр. К ним в первую очередь относятся биологическое и эмоциональное состояние конкретного организма. Значительную роль здесь играют не только основные биологические потребности (например, голод, усталость и т. д.), но и эмоциональное состояние. Крайне существенным выступает желание сохранить отношения и любовь значимого партнера. Примечательно, что этот аспект закреплен биологически — через системы поощрения головного мозга. У всех существ, живущих в социальных сообществах, это стремление играет порой более важную роль, чем обеспечение собственных жизненных потребностей (например, защита других с риском для собственной жизни). Кроме того, немаловажную роль играют вопросы социального статуса, непосредственно связанные с социальной адаптацией.

Из сказанного следует, что именно зеркальные системы во многом отвечают за социальную адаптацию и социализацию. Можно предположить, что они и являются тем субстратом, который питает реальность соглашений.

В близких отношениях люди, сетующие на отсутствие внимания со стороны партнера или говорящие о недостаточности эмоционального контакта, по сути, свидетельствуют о слабом участии зеркальных нейронов в совместном внимании друг к другу (joint attention). Именно совместное внимание предполагает понимание без слов, глубокую внутреннюю общность, возникновение которой далеко не всегда может быть объяснено. Разочарование или раздражение, сложности в коммуникации часто возникают тогда, когда представления, сложившиеся у нас как о себе, так и о других людях, не находят нейробиологического подтверждения. Другими словами, речь идет о взаимодействии, выпадающем за границы рефлексии.

Еще одним важным аспектом проявления зеркальных нейронов видится  их включение у жертвы, пережившей насилие. Жертва насилия обычно не активизирует программ мести, но воспринимает деструктивную программу посредством неизбежной отражающей активации собственных программ. Психотерапевты отмечают, что жертва после пережитого насилия ощущает склонность довести до конца деструктивную программу, что может выражаться в стремлении к суициду или иным формам медленного самоуничтожения. Лишь в результате глубинной терапии становится возможным вскрыть глубоко бессознательную идентификацию с намерениями преступника и предпринять попытку освободиться от них.

Но что происходит в тех случаях, когда насилие обретает масштабный характер? Не вызывает сомнений то, что социальные катаклизмы, войны и революции запускают мощнейшие деструктивные программы. Об этом хорошо знают специалисты, работающие с морфо-генетическими или морфическими полями. Такие программы, записывая себя на коллективном уровне, часто проявляются так же бессознательно-деструктивно, как это происходит при включении программ самоуничтожения у жертв насилия. Связи между причинами и следствиями устанавливаются крайне сложно, если устанавливаются вообще, но программы продолжают передаваться из поколения в поколение, причиняя боль и страдание.

Можно предположить, что память человечества хранит как опыт изживания страдания, так и опыт страдания, не нашедшего своего разрешения. Социальное внимание часто остается зафиксированным на травме, что определенным образом конфигурирует внимание всех так или иначе включенных в него людей. Индивиды, в силу тех или иных причин остающиеся в стороне от общих тенденций эпохи, достаточно быстро оказываются в изоляции. И хотя характер такой изоляции и претерпевает изменения с течением времени, суть его остается неизменной.

Вероятно, многие из нас помнят, как на уроках литературы учителя побуждали нас находить в описаниях природы отражения душевных переживаний героев. В некоторых современных направлениях сказкотерапии и архетипотерапии трансцендирующая функция искусства сводится к поиску успешных и неуспешных стратегий. Так, безмолвие Русалочки порой интерпретируется как неспособность выражать свои чувства, алекситимия, а психотравма, полученная Красной Шапочкой, становится объектом психологического рассмотрения. Торжество антропоцентризма привело к тому, что индивид приучался воспринимать реальность лишь фоном, зеркалом, предназначенным для отражения социальных коллизий и личных драм. Понимание человеческого в человеке все чаще интерпретируется в довольно узком поле копинг-стратегий, детских травм и архетипических образов.

Конечно же, приведенные закономерности действия зеркальных нейронов не учитывают множества факторов, лежащих как в зоне нейропсихологии, так и в области индивидуальных поведенческих особенностей. Я сделала на них акцент для того, чтобы еще раз подчеркнуть следующую мысль: в процессе развития индивид приучается получать обратную связь преимущественно от представителей своего вида. Область реальности, не связанная со сферой коллективных взаимодействий, если и не выпадает из области внимания целиком, то приобретает вторичное или опосредованное значение.

 Мы находим странные следы на берегу неведомого. Мы разрабатываем одну за другой глубокие теории, чтобы узнать их происхождение. Наконец, нам удается распознать существо, оставившее эти следы. И – подумать только! – это мы сами.

А. Эддингтон

В китайском трактате «Ле-цзы» есть красочная метафора, описывающая три страны. В одной из них люди спят немного, считая мир бодрствования реальным, а мир сновидений – галлюцинацией, в другой – люди спят половину времени и половину времени бодрствуют, полагая реальными оба мира. В третьей – спят большую часть времени и считают мир бодрствования наваждением. Приведенный образ отлично демонстрирует тот факт, что, говоря об ИСС, мы имеем дело с неким соглашением, касающимся того, что можно считать реальным.

Как я уже упоминала, при разговоре об измененных состояниях сознания чаще всего имеются в виду измененные состояния восприятия. Однако, дабы избежать терминологической путаницы, вслед за большинством исследователей мне видится правильным говорить об измененных состояниях сознания, а не восприятия. Изменение состояния сознания смещает акценты, разрушая незыблемость привычного, меняет его границы. Гипноз и глубокая медитация, религиозный транс и психоз, галлюцинации и психоделическое восприятие, – все это представляет собой измененные состояния сознания. Но можно ли отнести к ИСС эйфорическое состояние, сопровождающее влюбленность или переживание, возникшее после выпитого бокала вина во время торжественного события? По мере углубления в тему о градациях ИСС, мы неминуемо погружаемся в зону неопределенности. Неубедительная попытка психологов дифференцировать измененное состояние сознания по принципу деструктивности или ее отсутствия также сталкивается с определенными трудностями. Вот как описывает С. Гроф подобное разделение: «Опыт и поведение шаманов, индийских йогов и саддху (святых отшельников) или духовных искателей других культур по западным психиатрическим стандартам следовало бы диагностировать как явный психоз. И наоборот, ненасытное честолюбие, иррациональные побуждения к компенсации, технократия, современная гонка вооружений, междоусобные войны, революции и перевороты, считающиеся нормой на Западе, рассматривались бы восточным мудрецом как симптомы крайнего безумия». 

Забегая вперед, скажу, что в качестве рабочего подхода к описанию ИСС я воспользовалась фрагментом классификации сознания, лежащим в основе буддистских психотехник. В этой развернутой классификации существенное место отводится представлению о взаимосвязи реактивного или автоматического сознания и его проявлений и сознании волевом или волитивном. Именно волевой аспект активного сознания исключает завязание в полусознательном состоянии, подразумевающее бесконечное воспроизведение одного и того же. К тому же активно-волевой модус сознания позволяет детально воспроизводить предшествующие содержания сознания.

Надо сказать, что возможность воспроизведения предыдущих содержаний сознания технологически реализуется во многих духовных традициях. Пожалуй, наиболее значительные следы этого навыка обнаруживаются в технике перепросмотра личной истории, предложенной Карлосом Кастанедой. И тут можно говорить о существовании определенных параллелей с буддизмом: то, что Кастанеда описывает как результат возвращения энергии вследствие перепросмотра, может быть уподоблено нейтрализации санскар, рассматриваемых как совокупность психических автоматизмов, образованных предшествующим опытом. В ходе психотерапевтической работы внимание, направленное на осознание механизмов травмы, способно раздвинуть горизонты возможных реакций, что потенциально делает возможным разворачивание новых спектров состояний сознания. Акцентирование внимания на этих возможностях, помимо сосредоточения на решении конкретной проблемы, может существенно повлиять на процесс раскрытия клиента, ведущий к глубоким инсайтам и внутренней трансформации.

ИСС: в потоке истории

Люди безумны, и это столь общее правило, что не быть безумцем – тоже своего рода безумие.

Б. Паскаль

В течение нескольких лет я с интересом наблюдала за тем, как в двух ведущих академических ВУЗах Санкт-Петербурга проходили конференции «Психотехники и измененные состояния сознания». Психотехники, медитация, религиозные и трансперсональные переживания, собственно ИСС – спектр рассматриваемых тем простирался от древнейших практик самосовершенствования до новейших концепций естествознания. На наших глазах формировались все более четкие описания необычной для научного мира феноменологии. Вспоминая это время, думаю, что академический интерес к измененным состояниям сознания был инициирован поворотом религиоведения в сторону психологии, – поворотом, который в целом остался малозаметным. 

Рискуя вызвать неудовольствие читателей, попробую вкратце остановиться на специфике этого поворота. Это кажется мне важным так как позволяет по-новому взглянуть на зоны возможных пересечений академической науки и духовной практики и отказаться от целого ряда идей, хоть и косвенно, но верно приводящих к обесцениванию обоих видов опыта.

Начну с того, что все основные подходы религиоведения, сложившиеся на Западе в ХХ в., имели явную социологическую направленность. Вслед за М. Вебером, стоящим у истоков такого подхода, сходной позиции придерживался и Леви-Стросс, рассматривающий вопросы о структурах архаического мышления в тесной связи со сферами социального опыта. Справедливости ради стоит сказать, что в современном религиоведении такой подход до сих пор является доминирующим.

Удивительно, но поворот в сторону психологии в русле религиоведения стал возможен во многом благодаря Фрейду, провозгласившему тот факт, что сознание охватывает лишь ничтожную часть жизни. Однако редукция всех подсознательных комплексов к биографическим аспектам, а также неправомерно высокая роль, отводимая сексуальности, создали предпосылки для фатальных упрощений понимания тайны человека. В то же время представление об архетипах коллективного бессознательного, введенное в психологический обиход Юнгом, основанное на глубоком интересе к человеческой культуре в целом и религии в частности, продемонстрировало тот факт, что понимание бессознательного в контексте доктрины Фрейда имеет весьма ограниченный характер.

Таким образом, можно сказать, что начало попыток рассмотрения религиозного опыта в контексте психологического осмысления религии было положено именно Юнгом и наиболее рельефно отразилось в трудах трансперсональных психологов. К ним, в первую очередь, относятся работы А. Маслоу, С. Грофа и К. Уилбера. Важной вехой в развитии этого подхода явилась книга У. Джеймса «Многообразие религиозного опыта», в которой духовный опыт едва ли не впервые стал рассматриваться в психологическом контексте.

Однако методологическая попытка заложить основы психологического подхода в религиоведении была предпринята Е.А.Торчиновым. В студенческие годы мне посчастливилось прослушать несколько его спецкурсов, адресованных студентам, специализирующихся в области религиоведения. Запомнился эмоционально насыщенный тон преподавателя, глубокая личная вовлеченность, выдававшая энтузиазм практикующего. Знаменательно, что наши курсы читались спустя год после того, как табличка «Кафедра истории религии и атеизма» была заменена на – «Кафедра религиоведения». В условиях дефицита, а попросту говоря, отсутствия первоисточников, основополагающих трудов по восточной философии, лекции Е.А.Торчинова вселяли надежду на то, что философия имеет потенциал практического применения, внушая надежду выхода к личной практике. В вышедшем спустя годы фундаментальном труде «Религии мира: опыт запредельного» Е.А.Торчиновым была предпринята попытка рассмотрения религиозных переживаний вне контекста мистики, в который они традиционно попадали. Ученый исходил из представлений о глубинном религиозном опыте и лежащих в его основе трансперсональных феноменах.

Окидывая мысленным взглядом то, как развивается научная мысль, я не перестаю удивляться синхронистичности различных ее ответвлений. Развитие трансперсональной психологии, обращенной к изучению феноменов измененных состояний сознания, позволило разделить переживания, связанные с обычным пониманием реальности, и переживания, трансцендирующие это восприятие. Мы стали свидетелями появления нового описания, чье рождение поставило целый ряд вопросов, оказавшихся неразрешимыми, описания, которое вплотную подвело духовного искателя к невидимой, но явственно ощущаемой границе Неведомого.

Отдавая себе отчет в том, что выражение и описание трансперсонального опыта чаще всего происходит в категориях и терминах Традиции и естественным образом деформируется под действием ее смыслового прессинга, мы не можем избежать вопросов о том, насколько коррелируют друг с другом уровни переживания, описанные в разных традициях, являются ли они одинаковыми для всех представителей рода хомо сапиенс. В поиске ответов на эти вопросы мы нередко погружаемся в пучину описаний, затягивающую в круговорот выхолощенных смыслов. К сожалению, до реального опыта дело часто так и не доходит. Наверное, я не сильно ошибусь, если скажу, что несмотря на то, что об изменениях состояния сознания в свете религиозной практики люди знали всегда, они рассматривались по большей части в контексте глобальных, экзистенциональных целей. Так, греческое слово «метанойя», понимавшееся как изменение природы ума, трансформировалось в христианское представление о покаянии или раскаянии как факторе переосмысления собственной жизни. В то же время измененные состояния сознания всегда сопутствовали практике созерцания, молитвы и медитации, являясь непременными спутниками  такого рода трансформации.

Пока современная психология предпринимает робкие попытки разобраться в вопросах о состояниях сознания, мы обнаруживаем, что учение о состояниях сознания встречается уже в первом базисном тексте кашмирского шиваизма – «Шива-сутрах». Классификацию состояний возглавляют бодрствование, а продолжают сновидение и глубокий сон. Перечисленные состояния сознания относятся к мирским. Они присущи всем людям. Следующие два – турья и турьятита достигаются лишь в ходе духовной практики. Пребывание в них делает возможным полную духовную реализацию. Эти состояния являют собой недвойственность и, по сути, присутствует в трех предшествующих, однако в них не осознаются. Окончательная духовная реализация возникает в том случае, когда практикующий не покидает состояния осознавания посреди бодрствования и глубокого сна.

 Возможно, что описание методов праксиса кашмирского шиваизма  имеет своей целью достижение четвертого состояния. На примере этого направления становится понятным эзотерический, скрытый от посторонних глаз характер самой практики. Активность мирского сознания, оказываемое им давление заставляли принимать меры для сокрытия практики от непосвященных. Неизбежная профанация могла если не остановить, то существенно снизить темп движения адепта. Я привела размышления о градациях сознания в шиваизме лишь для того, чтобы продемонстрировать, насколько далеко отстояло мирское сознание от высших его состояний. Как свидетельствует опыт адептов, высшие состояния сознания – турья и турьятита – возможны исключительно вне состояний повседневного опыта:

«Пробуждаясь в бодрствующем состоянии

И испытывая остальные состояния,

Тело и дыхания подходящим образом натренировавшие,

Они достигают туриятиты».

Человека, впервые знакомящегося с философией Востока, обычно удивляет детализированная классификация высших и низших психических функций. Так текст «Тирумантирама» предполагает разделение состояний сознания на четыре более тонких слоя. К примеру, здесь выделяются такие состояния, как глубокий сон в состоянии бодрствования, сон в бодрствовании, связанный с процессами мышления и памяти, и прочие  непривычные феномены. Сознание большинства людей, в соответствии с традицией, постоянно находится в разных модусах, – однако, как правило, не осознает этих переходов. К высшему состоянияю относится состояние слияния индивидуальной души с высшим знанием.

Знакомство с древними индийскими сутрами и психологией раннего буддизма часто вызывало у меня сильнейшее искушение провести аналогии между восточными подходами и всевозможными психологическими теориями. В большинстве случаев я решительно отказывалась от этой идеи: ведь каждому школьнику известно, что попытка привести дроби к единому знаменателю чрезвычайно увеличивает числитель, или, другими словами, необоснованные обобщения неминуемо наносят вред смыслу. Пресловутое понимание того, что «все едино» нередко приводит лишь к разочарованию, лишая искателя возможности подступиться к тому вопросу, о котором идет речь. Кому из нас не доводилось слышать фразы: «Да знаю я эту технику, такое на ретритах дается». Или: «Слежение за дыханием? Да кто этого не знает? Пробовал я эту штуку: сначала пошло дело, а потом стало ясно – обычная медитация». Вместе с тем о том, что использование едва ли не любой практики требует большого объема времени и бесконечного терпения, хорошо знали учителя древности. Но современный  человек  все время куда-то спешит. Признаться, долгое время меня достаточно сильно беспокоила профанация психотехник, предлагаемых великими духовными традициями. Посетовав однажды коллеге на это обстоятельство, я получила в ответ парафраз известной поговорки: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось». Удивительно, но это выражение оказало  воздействие, сравнимое с тем ощущением, какое сопровождает разгадку коана. Я перестала сокрушаться по поводу профанаций, так как осознала, что для многих из нас «занятия» йогой, медитацией и иными практиками ради «здоровья» или «нервов» стали плодом нового конвенционального соглашения.

О ловушках мы узнаем чаще всего тогда, когда смыслы из мира семантического переносятся в мир делания.

В. Налимов

Цитата, вынесенная в качестве эпиграфа этой главы, может стать неплохой иллюстрацией того, как частные осознания, относящиеся исключительно к конкретной ситуации, распространяясь на смежные сферы, вносят неизбежные искажения. Но одно дело обнаружить себя в новой системе координат, воспользовавшись ей как картой, и совсем другое – стать застывшим фрагментом координатной сетки.

Всегда ли мы способны определить, где проходит черта, отделяющая личное от общезначимого? Что позволяет не смешивать особенности собственного восприятия с тем, что считается самоочевидным? Как обнаружить границу, простирающуюся между неопределенностью будущего и явленными сценариями судьбы, определяющими ход возможных трансформаций?

Стремление к самопознанию, желание определить свое место в мире во все эпохи приобретало самые разнообразные формы, порождая множество предсказательных практик, систем типирования, а позже включило в себя и психодиагностические методы. Я склонна думать, что большинство гадательных и предсказательных практик содержали тот самый импульс «познания самого себя», о котором говорил Сократ. Такое познание – глубоко интимный процесс, сопровождаюшийся сложными и порой болезненными переживаниями. И он самым непосредственным образом связан не только с обнаружением, но и порождением личных смыслов.

Конечно же не секрет, что большинство обращающихся к предсказателям людей интересуют вовсе не смыслы, а более частные вопросы, связанные с удачным замужеством, прогнозом развития бизнеса или дальними поездками. И все же в ядре большинства предсказательных техник, распространенных в культуре, содержится то, что в китайской традиции обозначилось как практики исчерпания Судьбы. Их смысл состоит в поиске путей оптимальной реализации предначертанного Небом Пути. В той или иной мере эти техники связаны с обнаружением личных смыслов, имеющих мало общего с теми, на которых держатся социальные конвенции.

В психологии довольно хорошо известен так называемый эффект Барнума, описываемый как готовность некритично воспринимать как точное описание своей личности, так и общие, неопределенные, расплывчатые, а порой и достаточно банальные утверждения. Для многих из нас не имеет значения то, каким образом эти утверждения получены. Несколько упрощая, можно сказать, что эффект сводится к тому, что люди высоко оценивают и прислушиваются к тем оценкам описания их личности, которые предположительно созданы специально для них, упуская из виду, насколько иногда обобщены и туманны могут быть такие описания.

В нейро-лингвистическом программировании подобное свойство восприятия рассматривается в контексте применения шаблона неопределенности. Мастера НЛП нередко приводят в качестве демонстрации его работы астрологические гороскопы: человек способен извлекать личные смыслы едва ли не из любой информации. На представлении о подобных особенностях восприятия построено большинство проективных методик, используемых в психологии. Будучи недоступны для содержания, они проявляют себя в интерпретациях метафорических карт, специфических смыслах рисуночных методик, фигурных расстановках и песочных композициях. Но пространство символического для тех, кто не имеет опыта транскрипции символа нередко манифестирует себя в искаженном виде, что перекрывает возможность возникновения глубинного резонанса с глубинными частями своего Я. К сожалению, такое происходит достаточно часто.

Дистанция между людьми, допускающими возможность существования общего информационного банка (Поля) с возможностью доступа к нему, и теми, кто полагает, что любая информация субъективна и зависит исключительно от личности интерпретатора, нередко видится непреодолимой. В течение многих лет я присматривалась к этим процессам. И не раз на ум приходили запомнившиеся с юности слова Ф. М. Достоевского: «Нет такой идеи, такого факта, которого бы нельзя было опошлить и представить в смешном виде». Проникновение в пространство символического, не сопровождающееся благоговением перед Тайной человеческого, упрощенные трактовки и поверхностные сопоставления, приводят к обесцениванию, более опасному, нежели это можно предположить. Одним из механизмов, в соответствии с которым это происходит, выступает жесткая фиксация на избранной модели описания.

Включение в область интерпретаций будь то соционической, астрологической или даже психологической модели, структурирует восприятие вполне определенным образом. Подобно студенту-медику, находящему у себя едва ли не все изучаемые болезни, человек, включенный в определенную парадигму, обретает некий фильтр, в соответствии с которым начинает рассматривать как все происходящие с ним процессы, так и оценивать близких, друзей и знакомых. Новая система координат задает траектории обусловленных описаний. Частные закономерности и осознания, применимые к конкретной ситуации, без труда распространяются на смежные сферы, порождая некое подобие религии. С этой точки зрения, в качестве определенного рода религии может выступать психоанализ. Но, как мне видится, наиболее ярко возможность искажений манифестирует себя в символическом поле астрологии, к описанию которого я хочу обратиться в следующей главе. Как мы увидим на примере этой дисциплины, возможности астрологии, открывающие путь к самотрансформации, неразрывно связаны с искажениями, способствующие возникновению множества препятствий.

Человек – это не ответ. Человек – это вопрос.

Пауль Тиллих

Раньше я не понимал, почему не получаю ответа на свой вопрос, сегодня не понимаю, как мог я думать, что можно спрашивать. Но я ведь и не думал, я только спрашивал.

Кафка

Что мы знаем о том, каким образом и в соответствии с какими закономерностями и кодами выстраивается пространство психики – собственной и окружающих? Уместны ли в принципе рассуждения о психической культуре, и если да, насколько культура психического неотделима от социальных культурных норм? Насколько каждый из нас свободен от влияния культуры, и нужна ли нам такого рода свобода? В ответах на подобные вопросы обнаруживается столь много несообразностей, что нередко возникает сомнение в правомерности их постановки. Тем не менее, не определив свое отношение к культуре психического, приняв на веру ту или иную теорию или гипотезу, мы рискуем оказаться в ловушках чужих искажений, способных существенно изменить траекторию собственной судьбы.

Работая над этой частью книги, я неоднократно возвращалась к высказыванию автора одной серьезной монографии, затрагивающей вопросы природы сознания, суть которого сводилась к тому, что для того, чтобы найти ответ, надо вначале решить, на каком языке он должен быть написан. Продолжая эту мысль, думаю, что именно поставленный тем или иным образом вопрос формирует язык ответа.

Людям, чьи интересы лежат в самых разных сферах науки, искусства и менеджмента, хорошо известно, что краеугольным камнем искусства убеждения является сам способ постановки вопроса. Форма вопроса часто содержит зерно ответа, который, попав на благотворную почву восприятия, прорастает предустановленным содержанием. Техники перефразирования (рефрейминг) являются явным тому подтверждением. Именно они являются базовыми элементами изменения убеждений в НЛП. Вполне возможно, что именно по этой причине нейро-лингвистическое программирование так не любят в среде психологов гуманистической, христианской или экзистенциональной направленности.

Но стоит ли обвинять инструмент в том, что он используется не по назначению? Подобные обвинения иногда напоминают действия человека, жалующегося на то, что его смартфон последней модели недостаточно хорошо забивает гвозди.

О речевых манипуляциях, равно как и возможности противостоять им, о границах этичности интервенций можно говорить бесконечно. Однако такие разговоры мало меняют положение вещей. Искусство вопрошания, по всей видимости, имеет гораздо более глубокие корни, являясь не только неотъемлемой частью психической культуры, но и существенной частью принимаемого описания. В силу этого видится крайне важным сформировать хотя бы самые общие представления о возможностях использования техники вопрошания и противостояния ее механизмам.

Майевтика и рождение истины

Так случилось, что мой интерес к диалогам Платона, вспыхнувший с новой силой после пятнадцатилетнего перерыва, довольно неожиданно поспособствовал весьма значимому поворот во внутренней жизни. Перечитывая «Теэтет», я вновь остановилась на том месте, где Сократ называет себя повивальной бабкой для всех, кто обременен знанием. В юности, читая Платона, я не обращала внимания на замечание о том, что повитуха должна быть искусной свахой. Равно как и на фразу, смысл которой состоял в том, что не любая беременность, в том числе и беременность знанием, разрешается благополучно. Лишь спустя годы их смысл открылся во всей полноте.

Метафора родов, применимая к рождению знания, наталкивает на мысль о том, что далеко не всякое рожденное знание является жизнеспособным, другими словами, причастным истине.

Метод Сократа, получивший название майевтика, позволяет понять, «рождает ли мысль юноши ложный призрак или же истинный и полноценный плод». Так появляется возможность отделить бесплодное философствование софистов от процесса рождения внутреннего знания. В диалоге «Софист» Сократ неоднократно обращает внимание на «увлекающую силу речи», а далее задает вопрос, который никак не может быть назван риторическим: «…ты сознательно ли соглашаешься …или же тебя, по обыкновению, увлекла к поспешному соглашению некая сила речи?»

Что же представляет собой увлекающая «сила речи»?

При желании мы можем немало узнать об увлекающей силе речи оратора и даже овладеть навыком «глаголом жечь сердца людей». Знакомство с техниками ораторского искусства порой создает впечатление того, что искусство убеждения представляет собой не что иное, как набор технических приемов, и лишь мера овладения ими будет определять успех оратора, способного увлечь аудиторию. На таких представлениях построены многие тренинги, связанные с психологией коммуникации в бизнесе. И, конечно же, ни для кого не секрет, что опытным говорунам-манипуляторам порой под силу заставить совершить человека действия, не входящие в его планы.

Подобно тому, как начальное направление пути определяет движение, характер задаваемых вопросов самым непосредственным образом направляет внимание собеседника. Вопрошание, подобно локомотиву поезда, задает движение остальным вагонам. Возможно, что-то подобное имел в виду Лакан, отмечая, что субъект захвачен чем-то помимо слов – языком, роль которого и является определяющей в его истории.

Захваченность силой речи, энергией вопрошания, впрочем, отнюдь не всегда имеет негативный оттенок. Увлекающие речи, взывающие к трансформации и развитию, способны если и не открыть новые горизонты, то по крайней мере подтолкнуть к их поиску. Однако, подобно лекарству, оборачивающемуся ядом, скептическое вопрошание способно остановить движение, заставив усомниться в правильности выбранного направления.

 Особенность современного информационного пространства состоит в том, что человек получает ответ на вопрос, который не успел задать, другими словами, ответ, не проистекающий из его личной активности. Другими словами, ответ появляется задолго до того, как он мог бы быть сформулирован или воспринят. Мы стали современниками эпохи, в которой личное вопрошание не успевает проявить себя в плотном потоке информации. И это неминуемо приводит к исчезновению различений между чужими ментальными конструкциями и собственным живым опытом.

В то же время вопрошание, естественным образом не упразднившись целиком, утрачивает привкус благоговейности, что неминуемо приводит к нивелированию ценности вопроса.

Именно в аспекте вопрошания, как мне видится, максимально проявляется наличие тонкой и в то же время крайне значимой грани между практиками, направленными на самотрансформацию, – и механистическим накоплением информации. Эта грань имеет немало общих черт с той, что, по мысли Сократа, разделяла софистику как набор навыков рассуждения от философского знания как того, что трансформирует личность. Большинство духовных традиций, не искаженных социальными условностями, подтверждают, что в процессе обучения ученик учится особому строю сознания, перенимая его у учителя. Строй сознания – это не совокупность мнений и компетенций, характерная для обыденного мышления, но прежде всего настроение, которое во многом определяет специфику интерпретации.

Всевозможные профанации, стремительно распространяющаяся информация о людях, называющих себя учителями, – все то, что столь характерно для нашего времени, – привели к тому, что в глазах обывателя сама возможность духовной сообщительности если не отрицается вовсе, то ставится под сомнение. Так, старинная метафора чаньских мастеров о том, что ученик и учитель обмениваются скелетами, вряд ли может быть истолкована в том позитивном плане передачи опыта, который, по всей видимости, был заложен в ней изначально.

С давних пор безмолвие, становящееся ответом любопытствующему по поводу природы просветления или фундаментальных истин мироустройства, демонстрировало тот факт, что право задать вопрос еще необходимо заслужить. А суесловие, праздное вопрошание на протяжении веков выступало предметом порицания едва ли не во всех традициях. Адепты самых разных направлений хорошо знали, что мирские разговоры, проявляя свойства обыденного, не дают возможности прикоснуться к сакральному, нередко приводя к его обесцениванию.

В главе «Опыт безмолвия» мы еще поговорим о безмолвии как трансцендирующем аспекте молчания. Сейчас же я предлагаю читателю взглянуть на вопрошание в контексте психологического консультирования.

Вопросу символизма посвящен столь обширный объем статей и монографий, что любой, вступающий в эту область, оказывается в плотном поле гравитации существующих идей. Изысканные построения филологов и замысловатые лабиринты мысли философов, энтузиазм психологов, усматривающих в символическом дверцу, ведущую в потаенные глубины бессознательного, раз за разом разочаровывают искателя, не находящего в собственном опыте подтверждений витиеватым описаниям. Если в психоанализе под символизмом понимается способ представления в сознании тех или иных элементов бессознательного, то с точки зрения патопсихологии – области знания, занимающейся изучением расстройств психических процессов, – переход невидимой глазу границы между символическим и псевдосимволическим может и вовсе свидетельствовать о личностных расстройствах.

Когда в середине ХХ в. К.Г. Юнг написал о том, что история Европы представляет собой историю деградации символического знания под напором науки и техники, суждения мыслителя не вызвали заметного резонанса у современников. А на излете ХХ в. эти идеи показались и вовсе спорными. Казалось, символическое заняло неоспоримо прочное место в культуре. Словари символов, сборники и монографии, посвященные самым разным аспектам символизма, заполонив прилавки книжных магазинов, благополучно трансформировались в цифровой формат. Представления о символическом все чаще выступают в утилитарно-практическом ключе, а сами символы используются в рекламе и политических технологиях. Свободное оперирование символикой в духе Нью-эйдж движения позволяет с равной легкостью «приобщаться» к тантрической философии, йоге и даосизму.

Несколько лет назад в поле моего внимания попало слово шизотерика, используемое психологами по большей части по отношению к эзотерическим практикам. К шизотерике относят и практику прочистки чакр и энергетических каналов и избавление от астральных влияний и даже диагностика кармы. Появление так называемого духовного бизнеса, совместившего формат психологического тренинга с эзотерическим шоу, во многом способствовало размыванию представлений о символическом.

Метаморфозы символического в определенный момент достигли столь существенных масштабов, что это не могло не отразиться в философской мысли. Пожалуй, именно наблюдение за инфляцией символического позволило Ж. Бодрийяру ввести понятие симулякра как того, что не отражает реального явления. Согласно постмодернизму, симулякр явился результатом превращения символа, его способности выдавать себя за то, чем он не является.

Но тайна символа, его двойственность и преобразующая энергия по-прежнему являет себя в возможности выражения невыразимого. Одной из наиболее существенных загадок символического является его неопределимость и непрестанная текучесть. Нередко именно благодаря символическому резонансу Реальность предъявляет себя во внутреннем опыте. Символ предоставляет возможность сознанию выйти за пределы описания, выступая неким подобием технического средства. Я не случайно употребила слово возможность: возможность остается возможностью до тех пор, пока не возникает встречного движения воспринимающего, усилия со стороны того, кто вступает с символом во взаимодействие. Однако необходимость такого усилия весьма слабо артикулирована в европейской культуре. Гораздо более яркое отражение она нашла в восточном дискурсе.

В философской мысли Востока символизация предполагает взаимодействие с Реальностью, предшествующей проявлению или деланию, реальности непрестанно находящейся в потоке изменений, а потому ускользающей от обыденного сознания, стремящегося к жестким схемам аналитических разграничений. Символами, своего рода динамической фигурами, свидетельствующими о вечных изменениях, выступают конфигурации энергии, которые становятся полем игры Духа в культуре.

Чтобы лучше понять, о чем идет речь, достаточно обратиться к использованию чаньских афоризмов, издавна применяемых в обучении адепта. Потенциал афоризма в символической форме реализует возможность обычного сознания («старого сознания» в терминологии даосизма) объединить все смыслы, с тем чтобы превзойти нормы обыденной логики и, достигнув предельного уплотнения смысла, предстать перед границей понимания. В. Малявин, размышляя о таком уплотнении смысла, пишет: «…экспрессивная сила афористичного высказывания есть та искра, которая высекается напряжением между сказанным и подразумеваемым, означенным и необозначенным».

В уплотненном метафорическом высказывании таится потенциал выхода за границу вещей и категорий привычной логики. Подобного рода опыт исключительно полно представлен и в христианской традиции. Символическое повествование выступает как то, что делает возможным обратить сознание вовнутрь себя, осуществить метанойю, или изменение ума, предполагающее открытие себя миру, остановку монотонного самоповторения.

Символическое иносказание, являющее себя в описании и адресованное внешнему не включенному в традицию наблюдателю, не имеющего сходного опыта переживания, выступает или как бессмыслица, или как «безумие перед миром». Его трактовка с точки зрения логики нередко затруднена – ведь символическое измерение, находя свое воплощение в словесной метафоре, требует молчаливого доверительного вслушивания-вглядывания. Характеризуя символическое как следы Дао, навлекающее обновление Духа, даосы подчеркивали необходимость достижения особого рода позиции самоустранения, открывающего безграничность сознания и полет творчества. Не вызывает сомнений то, что взаимодействие с областью символического путем самоустранения требует определенной и чаще всего весьма длительной тренировки, праксиса.

Символическое измерение находит свое проявление не только в области слова, но и в пространстве музыки, изобразительного и пластического искусств. Опыт такого рода становится возможен при понимании того, что искусство не отображает реальность, но манифестирует эффекты, возникающие от ее восприятия. А это – сугубо личный, а потому не поддающийся воспроизведению акт. В то же время культура, сфокусировавшаяся на сохранении внешней формы, часто стремится обнаруживать в символе отображения, зафиксировавшие однажды и навсегда заданный смысл. Так игнорируется сам потенциал символа, а соответственно и возможность его использования для изменения режима восприятия. Символ, лишенный трансформирующего потенциала, неизбежно обращается в симулякр.

Надо сказать, что трансформационные, трансцендирующие функции символа далеко не всегда способствуют расширению восприятия, а значит открывают доступ к иным режимам функционирования сознания. Думается, что одной из причин этого является двойственный характер культуры, одновременно тяготеющей к реализации потенциала трансформации и сохранению неизменности. Несмотря на то, что спектр изменений восприятия, инициированный соприкосновением с искусством достаточно широк, мы далеко не всегда способны проследить, какие его диапазоны ведут к росту осознания и расширению восприятия, а какие – напротив, к его сужению и консервации.

В главе, посвященной литературе и кинематографу, мы еще вернемся к вопросам, связанным с деградацией символа, превращением его в симулякр и естественно возникающим в связи с этим искажений. Я не оставляю надежды на то, что предпринятое читателем усилие поможет вернуть очарование символу, подобно вспышке молнии освещающей потаенное, соприкосновение с которым увеличивает шансы на реализацию личной свободы.

Человеческое тело подобно дереву без корней, и оно опирается исключительно на дыхание, заменяющее и корни, и ветви. Жизнь человека подобна сновидению, выдоху, который не гарантирует, что после выдоха наступит вдох, как сегодняшний день не гарантирует, что наступит завтрашний день.

Е. Торчинов

Тело. Сома. Организм. Телесность. Энергетическое тело. Что мы знаем обо всем этом? Даже являясь людьми, обладающими внушительным багажом знаний, мы редко отдаем себе отчет в том, насколько доступной является для нас та информация, которую мы, казалось бы, можем получить из собственного опыта. В XXI в. можно наблюдать весьма любопытную тенденцию: культура приучает индивида относиться к собственному телу как к ящику Пандоры, от которого можно ожидать всего чего угодно. Вследствие этого формируются две далеко не всегда осознанные интенции: либо доверить попечение о собственном теле специалистам, либо, положившись на судьбу, жить, как живется, не особенно задумываясь над проблемами телесности.

Отчужденность от собственного тела довольно ярко наблюдается у психически больных людей. Наблюдения за участниками патопсихологических экспериментов нередко поражают проявлением крайней нечувствительности обследуемых к ощущениям собственного тела. Специалисты отмечают у психотиков отсутствие или блокировку  потребности к телесно-чувствительным переживаниям, то есть тело воспринимается чужеродным сознанию.

В метафоре индуизма отразилось представление о suksma-linga – «тонком теле», хранящем в себе отпечатки памяти предыдущего опыта, своего рода «следы осознания». Причем в соответствии с этой концепцией актуальный нынешний опыт способен как добавлять новые следы, так и стирать старые. С этих позиций единство тела и сознания предстает в ином ракурсе. Сунь Сымяо (VII в.), знаменитый даосский врач и учитель, так определил взаимосвязь духа и жизненной энергии, таящейся в теле: «Тело – это вместилище духа и энергии. Коли дух и энергия пребывают в теле, то здоровье у нас крепкое и силы много. А если дух и энергия рассеиваются, то мы умираем. Желая сберечь свое тело, нужно прежде привести к покою дух и Энергию… Когда в теле есть энергия, дух находит упокоение в ней, а когда Море энергии в нас наполнено до краев, сердце покойно и дух незыблем. Тогда тело может сохраниться навеки, мы прильнем к истоку Пути и собственными силами стяжаем святость».

Я привела эту цитату по большей мере для того, чтобы показать, что различные полюсы отношения к телу образуют своего рода силовые поля, в пределах которых перемещаются и трансформируются те представления, которые присущи любому из нас.

Уже заканчивая работу над этой книгой, я оказалась на ежегодном Петербургском Книжном Салоне, где с радостным предвкушением приобрела трехтомный сборник «История тела», составленный французскими, британскими и американскими антропологами и историками культуры. Случилось так, что это впечатляющее издание, вышедшее, что удивительно, совсем небольшим тиражом, вызвало у меня существенные внутренние резонансы с теми мыслями, которые уже были высказаны в этой части книги. Это показалось мне добрым знаком. В то же время я стала еще более отчетливо понимать, что, избрав ракурс рассмотрения вопросов, связанных с телом с точки зрения искажений, я вступаю в весьма зыбкую область. Ниже я предприму попытку очертить ее смутные контуры.

Идеи и представления о теле самым непосредственным образом влияют на психическую и социальную реальности, меняя жизнь поколений. Вихрь истории, породивший фашистские концентрационные и сталинские лагеря, собравший людей в марширующие колонны, поместивший в пробирки тела эмбрионов, закрутил в своей бешеной пляске миллионы тел. В подобные вихри попадаем и мы, когда ложимся под нож пластическому хирургу, наносим витиеватую татуировку, делаем причудливый пирсинг или участвуем в тренинге телесной направленности. По всей видимости, для осознания того, насколько наше собственное представление о теле подвержено изменчивым ветрам эпох, требуется специфическое усилие, плодом которого может стать осознание того, как мысли и представления о происходящем с нашим собственным телом обуславливают наши выборы и тем самым меняют Судьбу. Принимаемое нами описание обладает особого рода психоактивным потенциалом, который можно назвать также преобразующим, оказывающим самое непосредственное влияние не только на состояние здоровья, но и непосредственно на психическую реальность. Тем не менее, эта мысль, кажущаяся лежащей на поверхности, редко сознается в достаточной мере.

Пожалуй, не существует ни одной научной, философской, религиозной или духовной системы, которая сумела бы обойти вопросы, связанные с пониманием тела. Столь же сложной оказалась бы и задача найти человека, который бы не относился к собственному телу каким-то определенным образом: с восхищением или непринятием, пренебрежением, равнодушием, опаской, радостью. О теле написано много: сотни томов медицинских энциклопедий, философских трудов и методик по совершенствованию и адаптации к разным условиям. Тренинги по телесным практикам собирают сотни и тысячи человек, а духовные учителя, психологи и инструкторы наперебой обещают научить понимать язык собственного тела. Между тем, чувство собственного тела – обретенное спонтанно или благодаря практике – почти всегда становится настоящим инсайтом.

Сложность описания вопросов телесности, как мне видится, во многом связана с языком описаний, – то есть с тем, что, как только мы начинаем оперировать более или менее распространенным термином, тут же приходится оговаривать, в каком значении и в рамках какой парадигмы он употребляется. Речь здесь идет отнюдь не о специализированной научной терминологии, при использовании которой этого невозможно избежать невозможно. Под телом понимают все, что угодно. Эзотерическая литература наводнена упоминаниями о тонких или астральных телах, чакрах, не связанных напрямую с физическом телом, но имеющим в нем непосредственную репрезентацию. Сторонники материалистического подхода воспринимают тело как сложную машину, механизм, сопряженный с выполнением определенных функций, – в то время как психосоматическое направление, телесно-ориентированная психотерапия расширяют горизонт представлений о теле как о карте личной истории. При этом речь часто идет даже не об одной карте, но о совокупности символических карт разных масштабов и назначений. Однако мы часто забываем о том, что первично функция карты состоит в возможности ориентации. Подмена реальности картой порождает множество проблем.

Потребность в мифических формулировках удовлетворяется, когда мы формируем видение мира, вполне приемлемое для объяснения смысла человеческого существования во Вселенной, – видение, исходящее из нашей психической целостности, из сотрудничества [со-действия] сознания и бессознательного. Бессмысленность мешает ощущать полноту жизни, а значит она эквивалентна болезни. Смысл позволяет выдержать очень многое, – если не все. 

К.-Г Юнг

Человек – это тайна. Ее нужно отгадать. Я занимаюсь этой тайной, потому что хочу быть человеком.

Ф.М. Достоевский

Подобно тому, как рыба не ощущает вкуса воды, в которой обитает до тех пор, пока свойства стихии не изменятся, для современников нередко оказывается весьма затруднительно ощутить специфику, фон собственного времени, осознать, какое влияние оказывает эпоха на судьбу каждого. Словно в гигантской фотолаборатории под действием проявителя каждая эпоха по-новому выделяет фигуры, расставляет присущие ей акценты.

Порой кажется, что одна из основных функций культуры как раз и состоит в том, чтобы высветить черты, в соответствии с которыми формируется фон или тональность эпохи. Благодаря предпринятому усилию мы обретаем инструментарий, делающий возможным отличать классицизм от Возрождения, а постмодерн от античности. Но далеко не всегда такое понимание дает возможность прикоснуться к личным смыслам, другими словами, осознать себя в потоке времени.

 В XX веке понятием, характеризующим фон времени, стало представление о дискурсе, понимаемым как «форма знания», собрание осознанных или неосознанных правил и запретов, в соответствии с которыми формируются культурные коды. Слово дискурс (discursus) восходит к латинскому discurrere, означающее разбегание, распространение, растекание. Подобно кристаллу марганцовки, помещенному в сосуд с водой, дискурс неуловимым образом меняет не только культурное содержание эпохи, но и особым образом модифицирует специфику восприятия тех, чья жизнь с ней связана.

Говоря о дискурсе, я не раз становилась свидетелем того, как само употребление этого слова вызывало раздражение и неприятие со стороны собеседников. Попытки понять, что таится за этими чувствами, привели меня к предположению о том, что раздражение является своего рода маркером глубоко сокрытого страха перед встречей с Неизвестным. Ведь само представление о дискурсе неизменно обнаруживают искусственность наших ментальных конструкций и шаблонов описания. А это всякий раз становится серьезным испытанием для психики, оказывающейся пусть и на долю секунды перед лицом Реальности –  вне-описания. Привычные пути внимания (конечно, в том случае, если переживание не вытесняется мгновенно) неизменно облекают память о такого рода опыте в оболочку мифа с присущей ему собственной логикой.

Дискурс, в том значении, в котором я буду использовать это слово в дальнейшем, предстает как своего рода синтаксис мифа – свод негласных правил, в соответствии с которым формируется описание реальности.

Надо сказать, что в ХХ веке представление о мифе и мифологии претерпело существенное изменение. Лингвистический поворот, коснувшийся едва ли не всех областей культуры, способствовал пониманию того, что миф является не только способом моделирования реальности, но и методом ее познания. А осознание онтологической реальности мифа все чаще выступает критерием оценки – социальной, психологической и культурной. Другими словами, миф обернулся не только способом упорядочивания мира, но и проявлением его скрытого порядка. Так, например, Томас Манн рассматривал миф как сохраненную в памяти человечества матрицу психолого-генетических особенностей. А Карлос Кастанеда, чьи книги произвели значительный переворот в умах людей ХХ века, по сути, приравнял миф к описанию (тоналю). Описанный учеником Дона Хуана путь последовательного развенчания и освобождение от диктата мифа, открыл возможность выхода из описания, вдохновив сотни тысяч искателей. Однако для многих из них место развенчанного мифа занял новый шаманский миф, трансформировавшийся из осколков живого переживания в новое описание, что в свою очередь породило новый дискурс. Надо сказать, что подобное явление непрестанно происходит с учениями многих традиций.

Едва ли не любая эпоха, сплетая вязь культуры, участвует в формировании конвенциональных, то есть принимаемых по умолчанию описаний, порождая собственный мифологический синтаксис. И даже несмотря на осознание его ограниченности, возможность выхода за его пределы чаще всего продолжает оставаться не более чем возможностью. Равно как и понимание того факта, что «карта не есть территория», отнюдь не гарантирует того, что осознание границы описания становится живым чувством. Мне доводилось встречать немало людей, соглашавшихся с мыслью о том, что описание лишь весьма косвенно приближается к тому, на что оно направлено, но в то же время демонстрирующих неспособность отделить от описания собственное переживание. Р.Барт, вопрошая, в чем состоит суть мифа, отмечал, что миф «преобразует смысл в форму, иными словами, похищает язык». Возможно, это похищение, присвоение языка мифом и объясняет столь жесткую власть описания? Ведь в основе большинства мифов лежит так называемый здравый смысл, удачно определенный Р.Бартом как «такая истина, которая застывает по произволу того, кто ее изрекает». Мы непрестанно становимся свидетелями того, как структурирующие описание мифы приводят к обездвиживанию мира, попыткой фиксации его в соответствии с неизменным раз и навсегда заданным прототипом.

 Как я уже упоминала в главе, посвященной личному мифу, обнаружение мифа для человека, стремящегося к развитию осознания, предполагает совершение усилия осознания. Преодоление «гравитации» мифа делает возможным сдвиг относительно устоявшейся системы координат, другими словами, специфическое изменение позиции восприятия. Подобную мысль весьма емко выразил В.В.Бибихин, когда написал, что «философия не движется в сетке координат, а распрямляет их систему».

Самопроизвольно разворачивая себя в поле дискурса, мифы современности, разделяемые большинством, создают существенное давление, формируя своего рода силовые линии, под влияние которых так или иначе попадают современники. Как правило, человек, стремящийся к развитию осознания, воспринимает давление такого рода как сопротивление, как то, что мешает следовать собственному пути. А это нередко приводит к тому, что стремящийся избавиться от диктата мифа уходит во внутреннюю эмиграцию. В то же время, если исходить из того, что любая функция развивается под нагрузкой, стоит признать, что культура как раз и является тем силовым полем, в котором происходит формирование индивидуальности, накапливающей потенциал, с тем чтобы осуществить выход из обусловленного существования.

А.П. Ксендзюк, говоря о специфике времени в ключе взаимодействия со сверхплотными информационными полями отмечает: «Необходимо принять сегодняшний мир и найти новую трансляцию универсального намерения. Не вытаскивать на свет Силу Древних (кто знает, хороша ли она для нас теперь?), а обрести Силу Настоящего. Взять этот колоссальный информационный поток и интегрировать его, превратить его в такую систему символов и мета-понятий, чтобы сверхплотные информационные поля не угнетали и не казались разрушающими для нашего духа, а наоборот – давали энергию для трансформации. Вот настоящий вызов».

Сила Настоящего, о котором пишет автор, по всей видимости, обнаруживается в просвете мифологических пластов в культуре, в которых мы находим себя, как правило, не в результате собственного сознательного выбора, но под действием множества внешних, посторонних для сознания, факторов. С определенной точки зрения открывается, что писатели, поэты, художники и философы, творящие в одно время, создают что-то вроде резонансного поля, взаимодействующего с умами современников, поля, невидимым образом формирующего общие конвенции, ценности и убеждения. В индивидуальной психике эти конвенции могут восприниматься как травмирующие и деструктивные, так и позитивные, утверждающие. Однако в любом случае именно во взаимодействии с ними открывается пространство личного выбора, становится возможным включиться в диалог, в ходе которого раскрывается двойственный характер культуры.

Таким образом, культура являет себя, с одной стороны, в области символического, где становится возможным опознавание и бесконечное творчество внутренней реальности посредством внешней, с другой – проявляет себя в качестве внешней и часто довольно жесткой силы, организующей восприятие.

Подобно тому, как биологическая структура сохраняет тенденцию к самосохранению или гомеостазу, культура, как хранительница мифа, обладает потенциалом самосохранения, реализующимся по преимуществу в культурных институтах. Описанию именно этого ее аспекта и посвящено большинство монографий, именно он закреплен в сети социальных инстанций. Еще в XVIII веке описывая культуру как способ организации общества, Фрэнсис Бэкон предложил емкую метафору, описывающую «идолов площади», возникающих в результате культурной сообщительности людей. Мыслитель упоминал о том, что «слова … устанавливаются сообществом сообразно разумению толп» и отмечал, что большая часть слов «имеет своим источником обычное мнение и разделяет вещи в границах, наиболее очевидных для разума толпы».

Разлом внешнего и символического (потаенного, трансформирующего) аспектов культуры, если как-то и проявляет себя, то весьма сложно сознается нами. Прочитанная не вовремя книга или просмотренный фильм могут существенно сбить внутреннюю навигацию, зафиксировав восприятие в области личного не-опыта, своего рода слепого пятна, блокирующего возможность дальнейшего движения по пути осознавания. Можно предположить, что причина происходящего находится в смешении воображаемого, реального и символического. Именно на этой мембране и возникает наибольшее число искажений.

Мифы нашего времени приобретают все более явственный отпечаток медиа-реальности. Медиапространство создает паутины, сети мифов, своего рода смысловые кластеры, попадая в которые мы оказываемся в липкой паутине ассоциаций и символов, структурирующих восприятие предзаданным образом. Порождая густые сети взаимопересечений, медиакультура предоставляет возможность переживания внешних образов как собственных, превращая вступающих с ней во взаимодействие в пассивных страдательных субъектов. Зная обо всем понемногу, обладая навыком обнаруживать привычное в любом новом информационном поле, наш современник без особого труда находит нужную ячейку как для нового информационного содержания, так и собственного опыта переживания. Так работает один из механизмов искажения, в соответствии с которым символическое теряет присущую ему изначальную функцию трансляции языка духовных истин, сужаясь до уровня отражения переживаний психического.

В. Мазин, посвятивший несколько книг исследованию взаимодействия культурной и сновидческой реальностей пишет: «Онейрореальность – это, по сути дела, и есть та реальность, в которой человек сегодня живет, в которой он желает, в которой обнаруживает себя. Она включает в себя телереальность, киберреальность, реальность рекламы и т.д». Мы становимся участниками процесса, в ходе которого медиакультура все чаще отрицает необходимость транскрипции символов. Подобное наблюдаются и в сфере психологического знания. Например, в аналитической психологии героические мифы нередко рассматриваются в контексте индивидуации – познания человеком своей глубинной сущности. А мифы, связанные с прототипическими, надличностными явлениями, с легкостью и порой крайне необдуманно интерполируются на личную историю индивида. При этом заключенный в них глубинный символизм нередко предается забвению, утрачивая свое сакральное трансформирующее содержание. Так искажения, возникающие на границе переживания сокровенно-символического и профанирующего, приводят к стремительному исчерпанию ресурсов доверия и благоговения – родников, без чьей живительной влаги жизнь души стремительно оскудевает.

Мы привычно повторяем, что жизнь большинства из нас существенно обусловлена внешними обстоятельствами, которые оказывают самое непосредственное влияние на цели и намерения. И подобно тому, как маски прирастают к лицам, исполняемые роли нередко становятся неотъемлемой частью образа «Я», личной истории, формирующей маршруты Судьбы. Но неужели все предопределено? И где, в таком случае, проходит та граница, за которой открываются горизонты свободы?

Едва ли не любой ответ, претендующий на то, чтобы расставить точки над «и» в подобных вопросах чреват множеством искажений. «Учебники жизни», описывающие безошибочные стратегии для достижения счастья, богатства, а то и просветления, тренинги, обещающие участницам развить женственность или научиться устанавливать внутренние границы, наряду с массой полезной информации несут в себе и токсичный потенциал, в угоду мэйнстриму моды создавая проблемы. Пожалуй, лишь умение пребывать в одиночестве дает редкую и уникальную возможность взглянуть на происходящее со стороны. Удивительным образом именно в одиночестве мы обретаем опыт предельно возможной для нас в этом состоянии открытости бесконечной Реальности, парадоксального переживания собственной бесконечности в бесконечности мира.

Написав эти строки, я в полной мере отдаю себе отчет в том, в какой ничтожной мере слова способны приблизить нас к пониманию той силы, что таится в честном переживании одиночества. Именно в этом переживании становится очевидно, что культура в целом и практическая психология в частности непрестанно смещают фокус осознавания и переживания собственного «Я» к оперированию идентичностями.

Именно здесь мы обнаруживаем, что для того, чтобы выйти в позицию, в которой сознание наблюдает за содержаниями разворачивающегося перед ним опыта, не отождествляясь с ним, необходимо произвести акт разделения себя с идентичностью (образом) и присущими ему автоматизмами. Как правило, это достигается в результате довольно длительной практики самонаблюдения, существенным элементом которой является возможность пребывания наедине с собой, то есть в состоянии ограниченного энергообмена. Но даже допущение такой возможности нередко блокируется. Культура с завидным упорством переносит акцент внимания на роли, которые отыгрывает человек в данный момент своей жизни. Так образуется своего рода замкнутый круг: под действием культуры мы все глубже идентифицируем себя с исполняемыми ролями, а внимание, влекомое автоматизмами (имеющими тенденцию с возрастом становиться все более жесткими) послушно следует за этим процессом.

Реализовать разотождествление с принятой ролью в практическом плане оказывается совсем непросто. Можно предположить, что едва ли не единственным условием того, чтобы процесс разотождествления с идентичностями или образами «Я» не обретал патологического характера (что, как хорошо знают психиатры и клинические психологи происходит вследствие внутреннего дисбаланса и может иметь самые плачевные последствия вплоть до серьезных личностных расстройств) необходима тщательно выстроенная практика, непременно сочетающая в себе элементы психотехнического и духовного аспектов.

 Мой личный опыт разотождествлений был в той или иной мере сопряжен с практиками, развивающимися в парадигме психонетики. Эта практика непосредственно связана с возможностью обретения инструментального навыка. Вот как описывает подобные процессы основатель этой дисциплины О.Г. Бахтияров: «Одна из фундаментальных характеристик “Я” – способность не только к разотождествлению, но и к отождествлению. Именно отождествление лежит в основе возникновения социальных структур и обусловленного культурой поведения. Это сильное и хорошо натренированное качество, которое должно использоваться в последующей работе, но переходить к целенаправленным отождествлениям с “Я” со сложившимися или новыми личностными структурами и организованностями сознания следует, только достаточно укрепившись в практиках разотождествления».

За приведенной цитатой стоит тщательно разработанная методология прозрачных психотехнических процедур, реализация которых требует не только соответствующей подготовки, но и изрядного времени и терпения. В то же время мне доводилось наблюдать, как вне психотехнического праксиса разотождествление выливается в открытое противостояние миру, что приводит не только к бесплодной борьбе, но грозит обернуться нешуточными психическими расстройствами.

Любое сопротивление неизменно усиливает то, чему мы сопротивляемся. В этом смысле натренированная позиция неотождествления, достигаемая в результате сочетания психотехнических процедур с практиками самовыслеживания или сталкинга, позволяет сохранять дистанцию между собственным «Я» и многочисленными проекциями, по возможности безупречно исполняя предложенную судьбой роль.

И вновь предвижу негодование утомленного рассуждениями читателя: каким образом описанное относится к теме одиночества. Пожалуй, что самое непосредственное. Попробуем разобраться почему.

Едва ли не  любое взаимодействие предполагает жесткую фиксацию своего образа в диапазоне коммуникации. Общаясь с другими, мы невольно становимся кем-то: преследователем или жертвой, спасателем или подстрекателем. Таковы условия функционирования социальной системы и механизмов используемых им описаний. Достаточно увлечься транзактным анализом или обратиться к изучению синастрической астрологии, чтобы осознать, как работает инструмент интерпретации, посредством которого станет возможным рассматривать едва ли не любые жизненные ситуации с точки зрения зафиксированной идентичности. Очевидно, имея в виду нечто подобное, Хайдеггер писал о том, что бытие «это всегда как-то». С определенным допущением это можно отнести едва ли не к любой коммуникации, в которой мы едва ли не всегда выступаем как носители образа, определенного рода идентичности. И лишь переживание одиночества в его предельном смысле освобождает нас от фиксированных форм.

То одиночество, которое я имею в виду, манифестирует себя в качестве отсвета, поэтично, но емко называемом отблеском экзистенционального. Однако большинство из нас настолько боится проявления этого чувства, что всеми возможными способами блокируют саму его возможность. В то же время именно переживание одиночества предоставляет возможность соприкоснуться с Реальностью без описаний, вызывая чувство, во многом сходное с религиозном, трепетным благоговением перед Большим. В связи с этим вспоминаются слова Альфреда Уайтхеда: «Религия – это то, что индивид делает с собственным одиночеством. И если вы не бываете одиноки, вы не бываете религиозны».

…наблюдатель, куда бы он ни шел, переносит с собой центр проходимой им местности.

Тейяр де Шарден

Тайна сознания… Какие чувства вызывает это словосочетание? У многих ли из нас оно сопряжено с благоговением? Интерес, исследовательское любопытство, желание поспорить, доказав правильность своей позиции – явления довольно обычные. Но стоит признать, что благоговение по отношению к вопросам сознания встречается все реже.

Тем не менее, сознание представляет собой едва ли не то единственное, что объединяет представителей вида homo sapiens. М. Мамардашвили в одной из лекций однажды высказался в том смысле, что о сознании, как люди, мы знаем все, а как ученые не знаем ничего.

Существует множество теорий, так или иначе затрагивающих вопросы природы сознания. Но, пожалуй, лишь испытанное однажды восхищенное изумление перед его загадкой – тонкое переживание, лишь косвенно относящееся к научной рефлексии – способно приоткрыть завесу тайны. Научное мышление, обращаясь к феномену сознания как чему-то неизменному, объективному, раз и навсегда данному, чаще всего попадает в область оторванного от реальности описания. Лишь наблюдатель-исследователь, меняющий себя в соответствии с наблюдаемым, способен приобщиться к тайне творящего сознания. К этой мысли мы еще не раз вернемся в ходе дальнейшего повествования.

Говорить об искажениях, присущих вопросам, касающимся представлений о сознании, столь же трудно, как описывать то, что не имеет прямого подтверждения и однозначных соответствий в мире плотных форм. И все же я рискну определить область такого рода искажений как зону потери осознанности, слепого пятна своего рода «не-опыта».

Красивая даосская притча про Свет и Небытие, возможно, поможет проявить смутные очертания той области, на которую мы можем лишь указать:

«Свет спросил у Небытия:

— [Вы], учитель, существуете или не существуете? — Но не получил ответа.

Вгляделся пристально в его облик: темное, пустое. Целый день смотри на него — не увидишь, слушай его — не услышишь, трогай его — не дотронешься.

— Совершенство! — воскликнул Свет. — Кто мог бы [еще] достичь такого совершенства! Я способен быть [или] не быть, но не способен абсолютно не быть. А Небытие, как [оно] этого достигло?»

Зона отсутствия опыта, своего рода небытие, подобно черной дыре поглощает свет, обесточивает смыслы, а услужливый ум с готовностью создает псевдоконструкции - симулякры и химеры. Особенно явным это становится, когда речь заходит об измененных состояниях сознания (далее ИСС). Теории, опережающие опыт, неминуемо искажают восприятие человека, стремящегося к осознанному существованию. Вместе с тем искателя подстерегает и другая опасность: не отрефлексированное содержание порождает порой немыслимые искажения, относящиеся к области соприкосновения описания и реальности. Попробую прояснить, что я имею в виду.

Едва ли среди читателей этой книги найдется человек, не слышавший об измененных состояниях сознания. Тем не менее мало кто способен более или менее четко определить это понятие. Помимо измененных состояний сознания, определяемых как болезненные и становящихся объектом изучения патопсихологии и психиатрии, к ним относятся гипноз и сновидения, наркотическое и алкогольные опьянение. Можно сказать, при всем разнообразии проявлений ИСС в большинстве случаев речь идет об измененных состояниях восприятия. И именно это порождает изрядную путаницу. Говоря об изменении восприятия, логично предположить, что существует некое базовое состояние восприятия, своего рода точка отсчета, позволяющая ориентироваться в диапазоне флуктуаций. Психология в целом и клиническая психология в частности по большей мере сфокусированы на определении границ диапазона между нормой и патологией. Однако градации измененного восприятия с этой точки зрения в большинстве случаев выстраиваются относительно возможностей приспособления к окружающей среде, то есть адаптации. Конечно же существуют и другие подходы. Представления об ИСС в рамках трансперсональной психологии исходят из допущений о возможности расширения сознания за пределы границ Эго. Но, увы, при всей перспективности такого подхода многие вопросы, связанные с Эго, остаются принципиально неопределимыми.

В психологии ИСС чаще всего рассматриваются в ракурсе болезненных, отклоняющихся от нормы проявлений. Так с точки зрения патопсихологии деперсонализация выступает как болезненное расстройство. Вместе с тем феноменология ее проявлений во многом сходна с феноменологией традиционных буддистских практик, таких как стережение врат восприятия, направленных на формирование позиции Свидетеля. С позиций стороннего наблюдателя бывает непросто понять, в какую сторону направлен вектор развития личности – распада или, напротив, глубинной интеграции. Всегда ли мы способны понять, являются ли социально неодобряемые формы поведения следствием психического расстройства или достижением определенной позиции восприятия, сходной с той, которые занимают люди, уважающие социальные соглашения, но внутренне свободные от них?

Попытки осмыслить опыт практики ИСС – собственные и тех людей, с которыми мне довелось общаться – позволили сформулировать следующую мысль: лишь упорядоченное сознание способно как фиксировать изменения режима восприятия, так и вызывать их. Такая упорядоченность, в свою очередь, становится возможной при хотя бы частичном преодолении автоматического реагирования.

Вопрос о «нормальном» функционировании сознания при такой постановке вопроса выносится за скобки. А способность сознания осознавать самое себя становится точкой отсчета, соотносясь с которой можно избежать большого числа искажений.

Удивительно, но возможность сознания сознавать самое себя, – равно как и возможность преодоления автоматического реагирования, – многими ставится под сомнение. Достаточно бросить короткий взгляд на принципы, лежащие в основании естественно-научного подхода, на котором выстроено здание современной психологии, чтобы понять причины такого положения дел. Обычно те, кто не знаком с психологией профессионально, удивляются тому, что она развивается в естественно-научной парадигме. Тем не менее, это действительно так, и при всем разнообразии взглядов на природу сознания естественно-научная парадигма имеет весьма жесткие установки. Мне видится полезным привести их в том виде, в котором они были изложены в книге В. Аллахвердова «Парадоксы сознания»:

«1. Принцип рациональности.

Психология, поскольку она объявляет себя естественной наукой, должна исходить из того, что все психические явления поддаются рациональному объяснению, то есть что все они имеют постигаемые причины.

2. Принцип простоты (изложенный в формулировке И. Ньютона с сохранением присущей ей стилистики; только Ньютон говорил о природе в целом, здесь же речь идет о природе психического).

Природа психического проста и не роскошествует излишними причинами явлений. Поэтому, поскольку возможно, должно приписывать те же причины того же рода проявлениям психического.

3. Принцип идеализации.

Теоретические построения в естественных науках (и, соответственно, в психологии как естественной науке) относятся не к реальным, а к идеализированным объектам и процессам.

4. Принцип гносеологической редукции.

Психическая деятельность есть неизбежное следствие процесса познания. Поэтому логика этого процесса необходима и достаточна для объяснения всех явлений и механизмов психической жизни человека.

5. Принцип независимой проверяемости.

Результат познания только тогда может претендовать на объективность, то есть на независимость от субъекта познания, когда он получен субъектом совершенно разными, не зависимыми друг от друга способами».

Я специально привела эти выдержки без купюр для того, чтобы читатель смог самостоятельно вникнуть в синтаксис естественно-научного подхода. Не правда ли, большинство положений звучит как аксиомы, предполагающие жесткие ограничения для изучения феноменов сознания?

Приняв их как данность, мы неизбежно приходим к выводам, которые самым непосредственным образом структурируют дальнейший опыт. Вдумаемся: в качестве одного из тезисов провозглашается «независимость результата от субъекта познания». Другими словами, позиция восприятия субъекта никак не влияет на результат! А если так, то активность субъекта как «воспринимателя» сводится к минимуму, – и потому измененность режима восприятия свидетельствует об отклонении, проявляемом в недостаточной адаптивности к среде.

Подход, которому я отдаю предпочтение, состоит в том, что при изучении всех связанных с человеком феноменов важны не только повторяющиеся проявления состояний сознания и поведения, но также и однократные исключительные их проявления. Именно в таких исключениях выявляется скрытая, обычно не принимаемая во внимание часть спектра сознания, ускользающая от возможности описания, – а порой и вовсе безжалостно уничтожающая любые описания. О необходимости изучения однократных явлений, не подлежащих верификации, все чаще говорят представители естественнонаучной мысли. Так, один из крупнейших физиков-теоретиков, В. Паули пишет: «Именно то обстоятельство, что закономерности относятся к воспроизводимым сторонам явлений, вынуждает нас признать, что в физических явлениях существуют и такие черты, которые существенно однократны».

Другое допущение, лежащее в основании дальнейших рассуждений, предполагает факт того, что в измененных режимах восприятия мы получаем возможность соприкосновения с Непостижимой Реальностью. И это при определенных условиях может изменить не только направленность нашего опыта, но и привести к личным инсайтам.

Очевидно, что рассуждать о природе сознания, не отталкиваясь от каких бы то ни было концепций, если не невозможно, то, по крайней мере, весьма затруднительно. В то же время, создание очередной теории сознания – дело не только неблагодарное, но и по большей мере бессмысленное. Пер Лагерквист, автор пронзительных романов о тернистом пути человеческой души, писал: «Любая идея, даже самая великая, всегда может быть подорвана другой великой идеей и со временем окончательно ею взорвана, уничтожена. Бессмысленность же неуязвима, несокрушима, непоколебима. Она – единственно основательный источник всего». Допуская вольное развитие мысли писателя, можно утверждать, что огульный отказ от описаний – своих и чужих, комбинаторика смыслов, основанных на игре слов, столь же пагубны, как и фанатичная вера в теорию – не важно, общепризнанную или являющуюся плодом собственных размышлений. Лишь встреча с Реальностью опровергает любые построения, беспощадно разбивая иллюзии. Но если так, то стоит ли тратить силы и время на построение иллюзорных конструкций? Не лучше ли обратиться к поиску без описания?

В одном из направлений буддизма есть термин сукха-випассек, переводимый на русский язык как «прозрение всухую». Происхождение этого термина связано с представлениями о двух способах просветления, выделяемых в зависимости от их отношения к рефлексии. Так, сукха-випассек предполагает достижение просветления без включения рефлексии. В соответствии с концепцией буддизма, «телесный свидетель» при «прозрении всухую» в силу тех или иных причин не совершает рефлексивного акта. Другой, более привычный для нас способ, описывается в контексте понимания того, что знание, ведущее к просветлению, является специфическим состоянием чьего-то ума, свободного от влияния внешних символов и индивидуальной истории. Содержание знания, запечатленного на внешнем носителе – сборнике священных текстов или транслируемое непосредственно духовным наставником - раскрывается в сознании адепта. Прибегнув к медиаметафоре, можно сказать, что в этом контексте сутры и священные тексты предстают в качестве самораспаковывающихся инструкций, обладающих трансформационным потенциалом, ведущим к просветлению.

Нерефлексируемый или слабо рефлексируемый опыт духовного пробуждения, сходный с описанием сукха-випассек, присутствует в большинстве известных нам традиций. Носители сознания «не от мира сего» – юродивые и аскеты – редко оставляют интеллектуальные свидетельства о своем пути, равно как не ищут подтверждения собственного опыта в чужих книгах.

Описания, создаваемые философами и мистиками, решившимися предать бумаге свой опыт, озарены живой памятью мимолетного отблеска приоткрывшейся Реальности. Подобно самораспаковывающимся инструкциям сутр и священных текстов, при должном настрое они становятся своего рода картой для духовного искателя, инструкцией, предупреждающей об опасных участках и указывающей на скрытые перспективы. К большому сожалению, с таких позиций великие учения человечества или труды отдельных его представителей воспринимаются не так часто: людям свойственно принимать описание за реальность, отождествлять карту и территорию.

Так уж повелось, что со времен Аристотеля любой уважающий себя исследователь, прежде чем приступить к описанию собственных воззрений, непременно обращался к обзору существовавших до него воззрений. И в этом смысле мало что изменилось в наше время: любое новое описание предполагает анализ положения дел в выбранной области, указывает на недостаточно исследованные ее сферы. Об этом знают как студенты, берущиеся за написание курсовых и дипломных работ, так и маститые ученые, приступающие к работе над монографией или заявке на грант. Так мы вновь оказываемся лицом к лицу с бесконечным воспроизводством описаний описаний, опровергающих и поддерживающих самих себя интеллектуальных конструкций.

Помню, как на одной из лекций по курсу психологии преподаватель попросила нас написать собственное определение сознания, после чего присутствующим было предложено зачитать написанное. В ходе обсуждения участники пытались определить, к какой парадигме относится предлагаемое им определение. Это не сложное, в сущности, учебное задание, помнится, вызвало у меня немало эмоций. Уже гораздо позже, решив разобраться, чем именно они были спровоцированы, я поняла, что буря чувств стала следствием понимания того, что при предложенном подходе личное понимание природы сознания неминуемо оказывалось утопленным в вязком болоте уже существующих описаний, тем самым лишаясь отблеска живого переживания.

Мы нередко забываем о том, что именно исходная посылка определяет весь дальнейший маршрут мысли, а значит, ограничивая понимание областью описаний – неважно своих или заимствованных – допуская независимость от субъекта познания, как минимум, затрудняем, а как максимум, делаем невозможным опыт соприкосновения с собственным осознанием.

Рискуя оказаться навязчивой, вновь повторю, что во многом именно исходная посылка формирует возможный диапазон колебаний восприятия в некотором пульсирующем диапазоне. А потому едва ли не центральным вопросом становится возможность допущения вовлеченности или невовлеченности собственного сознания в акт воспринимаемого.

А.П. Ксендзюк весьма емко описал сам процесс восприятия как специфическое взаимодействие с внешней средой: «Восприятие — не просто получение впечатлений и организация информации о мире, это полево-энергетическое взаимодействие специфического рода. Потоки реальной Силы сливаются в некую структуру, которая определяет не только наше знание о Вселенной, но и способ нашего существования в ней. Отсюда следовало, что всякое стабильное изменение способа восприятия обязательно ведет к изменению типа энергообмена субъекта с окружающей средой, а это трансформирует конституцию самого субъекта». Тем, кого заинтересуют практические вопросы изменения способов восприятия, можно порекомендовать обратиться к книгам упомянутого автора. Мне же видится важным отметить, что идея о позиции восприятии индивида является ключевой как для большинства психотехник, так и религиозного праксиса. Другими словами, игнорирование активного аспекта акта восприятия создает множественные искажения, затрудняющие любое познание.

Думаю, не сильно ошибусь, если скажу, что постановка вопроса о вовлеченности сознания субъекта в акт воспринимаемого характерна, по большей мере, для западного стиля мышления, наследниками которого являемся практически все мы. Несколько в иной системе координат движется мысль Востока. Удивительно, насколько сложной системой является буддистская философия сознания. Достаточно сказать, что в ней выделяется 121 класс сознания, в котором, в свою очередь, дифференцируются 52 фактора. Буддистская метафора сознания включает поэтичное описание процесса, согласно которому фокус не является чем-то отличным от лучей. Другими словами, наше сознание не отличается от тех сил, которые в видимой или невидимой форме создают индивида. То, на что направлено сознание, становится его содержанием, вызывая неизбежные изменения в конфигурации воспринимающего.

Опытным медитаторам известно, что если сознание бесконечности пространства становится объектом медитации, это влечет за собой и переживание бесконечности сознания. Переживания такого рода становятся возможны, как правило, после нескольких лет, а то и десятилетий практики. А потому можно с уверенностью сказать, что развитие сознания определятся, прежде всего, возможностями дифференциации его состояний. Чтобы более наглядно проиллюстрировать эту мысль, имеет смысл вернуться к представлениям буддизма, где проводится разделение на так называемое поверхностное и первоначальное состояния сознания. Первично поверхностное сознание более дифференцированно, а потому его проявления более доступны описанию. Но в то же время оно крайне затрудняет возможность дифференциации более глубоких уровней. Эти представления лежат в основе психотехнической практики буддизма.

Подводя итоги сказанному, можно выделить две принципиальные возможности, доступные нашему осознанию. Первая  связана с зависимостью акта сознания от ментальной установки, о чем было известно еще со времен Будды. Помимо обуславливания самого акта восприятия, эта зависимость позволяет производить дифференциацию актов сознания. Вторая возможность состоит в том, что, несмотря на очевидное влияние установки, в ходе практики при определенной тренировке мы обретаем навык отделять описание работы сознания от самих актов сознания. На второй возможности стоит остановиться более подробно.

Для обыденного состояния сознания работа описания и акты сознания неотделимы. Для того, чтобы отделение произошло, необходимо произвести специальное усилие. Иногда, впрочем, ИСС, возникшее в результате воздействия внешних факторов, – таких как различного рода депривации, специфические нагрузки или сильные внутренние потрясения, – самопроизвольно обнаруживает дистанцию между описанием и актом сознания. Но для того, чтобы опыт такого рода оказал существенное влияние на восприятие, требуется произвести усилие. В то же время установки обыденного сознания блокируют саму возможность произвести отделение такого рода. Такие блокировки и порождают цепочки искажений.

На протяжении  книги я еще не раз буду возвращаться к этой мысли. Возможность прорыва через довлеющую силу описаний и установок, выход к чистому опыту можно метафорически определить как шанс Кайроса. И вновь повторюсь, что, с точки зрения обыденного сознания, сама возможность такого рода непрестанно ставится под угрозу. Так образуется замкнутый круг: ригидность, присущая психике и изначально выполняющая функции сохранения гомеостаза, закрепляет себя в описании, в то время как само описание порождает жесткие установки, ставящие пределы психическому опыту. Однако осознание препятствия позволяет найти возможность его преодоления. Равно как и фиксация точки искажения предоставляет шанс достижения ясного видения.

Любовь… Пожалуй, самая иррациональная составляющая нашего существования. Великий дар, способный обернуться проклятием, вознести на небеса и низвергнуть в пропасть. О любви сказано и написано так много, что любые размышления по этому поводу могут показаться излишними. Но сердца пораженных стрелой Амура не удовлетворяются чужими объяснениями, вновь и вновь обращаясь к поиску личных смыслов происходящего.

Для человека, так или иначе задумывающегося о развитии собственного осознания, опыт любви нередко оборачивается испытанием, а порой ставит перед весьма жесткими выборами. Говорить о любви, не тронутой осознанием и движимой по преимуществу биологическим влечением, мы сейчас не будем, хотя бы потому, что об этом написано и сказано столь много, что едва ли не любые рассуждения на эту тему могут показаться бесплодным умножением сущностей. Гораздо интереснее обратиться к любви, явившейся человеку, способному привносить в свою жизнь смыслы, выходящие за пределы обыденного сознания. Ведь часто именно в таких ситуациях встреча с любовью воспринимается как искушение. В предельных случаях практикующий может либо отвергнуть ее или, поддавшись сладкому соблазну, оставить свои идеи, показавшиеся несовместимыми с сильными чувствами. Так или иначе, большинству из тех, кому посчастливилось испытать шквал чувств, довелось стоять перед непростыми выборами. Ведь в любви нет готовых рецептов, и кроме того, снадобья, изготовленные по чужим рецептам, вполне могут оказаться смертельными.

Любовь и намерения

В рамках этого небольшого раздела я хотела бы обратиться к одному из аспектов любви, которому, как мне кажется, уделяется крайне мало внимания. Речь пойдет о тонких взаимодействиях сознательных и бессознательных намерений партнеров, испытывающих взаимные чувства. Постараюсь прояснить, что я имею в виду.

С момента рождения (а возможно и раньше) каждый из нас попадает в плотное поле системных связей, сотканных из неосознанных намерений семьи, рода, государства, –  другими словами, больших систем или Полей. Подобно переплетенным древесным ветвям, свои и чужие намерения не только создают неповторимый узор Судьбы, но и формируют поля ожиданий.

Как слишком плотное, насыщенное, так и достаточно разреженное поле неминуемо создают ситуации, которые могут проявлять себя как в резком сопротивлении происходящему, так и, напротив, обусловленном следовании ожиданиям других. Так ткется ткань, на которой с годами проступают узоры личной судьбы. Отмечу в скобках, что в последние десятилетия едва ли не хорошим тоном стала тенденция сознательно блокировать всякого рода ожидания от партнера. О негативной зависимости и созависимости в один голос говорят как психологи, так и те, кто стремится к раскрытию собственного потенциала.

В то же время родовые программы, о которых хорошо знают психологи и которые передаются на уровне морфо-генетических полей, можно представить как своего рода код намерения, распаковывающийся в судьбе конкретного человека. Говорить об этом непросто: любые обобщения, связанные с описанием такого рода, лишь весьма косвенно относятся к Реальности - неопределимой, текучей, непостижимой по своей сути. В большинстве случаев, наблюдая за развитием таких отношений, мы можем судить лишь о верхушке айсберга, большая часть которого покоится в глубинах неизвестного. Тем не менее, нам вполне под силу осознать те якоря, что удерживают Судьбу в диапазонах обусловленности, ограничивая намерение развития кругом будничных интересов и однообразных, скучных целей.

Присутствие Другого –  будь то родитель или любимый, близкий друг или собственный ребенок –  подобно железной руде неизбежно смещает стрелку компаса личного намерения. Определить, в каком именно направлении произойдет смещение, удается далеко не сразу. И в каком-то смысле, близость может быть описана как определенного рода проницаемость чужих намерений. При этом намерение партнера может как поддерживать наше собственное, так и препятствовать его реализации. Для тех, кто верит в силу молитвы и мысленного послания, влияния такого рода довольно очевидны. Однако большинство даже самых заядлых скептиков опасаются силы проклятия или наговора, которые, по сути, и являются выражением сфокусированного намерения.

Коллективные намерения, наиболее ярко манифестирующие себя во время войн и социальных потрясений, весьма существенно влияют на судьбы тех, кому довелось стать их современниками. Они прорастают глубоко за пределы как личных историй, так и больших систем, свидетельствуя о себе лишь косвенно и по большей части постфактум. В близких отношениях такое взаимовлияние становится более прозрачным. Глубокие отношения напоминают алхимический процесс, в ходе которого возникает абсолютно новое качество намерения.

Рассматривая аспекты развития отношений с позиций намерения, мы можем обрести не только понимание многих противоречий, кажущихся необъяснимыми, но и получить в свое распоряжение ключи к решению казавшихся сложными проблем. Такой взгляд позволяет сфокусироваться на тех аспектах отношений, которые позволяют каждому из партнеров реализовать потенциал Человека Духовного в соответствии с совершенным однажды свободным выбором следования собственному пути.

Неизбежные кризисы отношений во многом связаны с появлением у одного из партнеров намерения, до сих пор не проявленного на палитре отношений. Тот, с кем это происходит, как правило, не способен самостоятельно объяснить, с чем это связано: влекомый неведомой силой, он вступает в пространство нового опыта. И если влияние инерционной силы в личной практике выступает как значительная проблема, то в случае партнерских отношений она, фигурально выражаясь, умножается на два. Новый опыт – как собственный, так и близкого человека –  всегда являет собой путь в неизвестность, путь, не дающий каких бы то ни было гарантий. А потому вступивший на него неизбежно рискует. 

Нежелание понять риск партнера или, как минимум, настороженное к нему отношение по-человечески вполне объяснимы. Так, чаще всего он воспринимается как угроза для существующей привязанности. В большинстве случаев появление этой угрозы тщательно камуфлируется внешними относительно осознания факторами –  биологическими фазами развития, особенностями социальных взаимодействий, равно как и обстоятельствами жизни, чаще всего воспринимаемыми как фатальные. И, как правило, именно эти факторы, а не глубинные метаморфозы намерений становятся объектами рассмотрения помогающих специалистов.

Конечно же, ни одни отношения не застрахованы от гибели. Боль, сопровождающая этот процесс, бывает разной, но всякий раз так или иначе связана с нарушением внутренней целостности, а иногда с утратой частички души. Описывая подобный процесс, психолог Е. Веселаго рассмотрела его с той точки зрения, что в ходе разрыва один из партнеров забирает внимание: «Боль –  когда мы протянулись к кому-то или куда-то, составилось общее, перемешанное поле, и вдруг движение остановилось. Это бывает чаще всего потому, что второй стороне это движение более не интересно. Она забирает свое внимание… Это может быть и прошлая травма и системное переплетение, но так же и “просто” ТАКОЕ новое, где быть нельзя, это сломает все “традиции” и привычные паттерны…». 

Порой возникает впечатление, что «непривязанность» в отношениях, призывы к легкости и «самодостаточности» являются отражением страха боли. Страх нередко подталкивает партнеров к поиску гарантий и построению «взаимовыгодных» отношений, всячески вытесняя мысль о сокровенном намерении души, которое некогда способствовало возникновению чувства.

Привязанность и ревность, сопутствующие любви, не просто отравляют ее, но порой и убивают вовсе. Вот как об этом с горькой иронией пишет Макс Фрай: «Почему-то принято считать, что любовь –  это непременно светлое и прекрасное чувство, а уж быть объектом чьей-то любви –  сплошное удовольствие. Увы, это почти всегда не так. Перекроить по своей мерке и оставить при себе –  вот чего обычно хотят любящие, супруги или родители, без разницы. Честно говоря, даже не знаю, кто хуже».  

Думается, что основным условием для гармоничного развития отношений является внутренняя готовность меняться, соотносить и синхронизировать собственные намерения и состояния с намерениями и состояниями партнера. Отношения, вдохновленные глубокой любовью, по всей видимости, способны к формированию общего намерения, часто глубоко сокрытого и трудно поддающегося описанию. Это в равной мере справедливо как относительно отношений, построенных на любви, так и тех, в фундаменте которых лежит искренняя дружба. М. Бахтин, развивая онтологическую модель диалога и выделяя в качестве основных структур самосознания и собственного образа «Я» такие структуры, как «Я-для-себя», «Я-для-другого» и «Другой-для-меня», писал о некотором «избытке видения» по отношению к другому: «Мне не даны мои временные и мои пространственные границы, но другой дан весь». Подлинная жизнь личности, по его мнению, способна раскрыться в диалоге, возникающем в моменте «несовпадения человека с самим собой», что и представляет собой предельную манифестации любви.

Мы нередко забываем о том, что каждый из нас представляет собой поток непрерывных изменений. И такое положение дел остается неизменным, несмотря на непрестанные попытки законсервировать себя и других в устойчивых и жестких формах принятых описаний. В то же время, одна из ведущих установок культуры состоит в закреплении преставлений о неизменности человека, установок, ограничивающих диапазоны изменений довольно жесткими рамками. Социальная реальность не терпит непредсказуемости: ведь именно предсказуемость является тем цементом, который склеивает ее конструкцию. Возможно, именно поэтому одна из причин того, что люди противятся изменениям, происходящим с их близкими, заключается в привычном наследовании жестких структур поведения.

Ощутить на опыте изменение характера работы непроизвольного внимания, включенного в синтаксис медиареальности – весьма непростая задача. Мы редко помним свое первое взаимодействие с социальными сетями, начало переписки на форуме, хотя чаще всего можем свидетельствовать о том, что первично те или иные формы присутствия в сети были связаны с сильными эмоциями. Мне не раз доводилось слышать и непосредственно наблюдать, что эмоции, возникающие в процессе переписки в мессенджерах, субъективно ощутимо превышают те, что испытывает человек в живом общении.

Допустив, что медиаязык имеет собственную логику и синтаксис, отражающиеся на акте восприятия, мы обнаруживаем, что его субстанцией является информация, чья форма существования неизбежно предполагает уравнивание реального и виртуального миров, их гомологичность.

Марк Роулендс, характеризуя современные тенденции культуры, отмечал, что «человеческое сознание потеряло способность отделять себя от информационной среды». Эта мысль может показаться довольно спорной, но трудно не согласиться с тем, что медиареальность, создавая новое описание, помещает и происходящее и его смысл в область интерпретации, тем самым интегрируя душевно-телесное переживание в символо-энергийном поле. Как это влияет на индивида, на характер его энергообмена? Может ли субъект при определенном намерении варьировать диапазоны восприятия в плотном информационном потоке или, будучи захвачены описаниями, мы так пожизненно останемся в их темнице? Полагаю, что однозначных ответов на эти вопросы не существует. А значит их предстоит найти самостоятельно. И первым шагом в этом направлении, как мне видится, может стать осознание специфики синтаксиса медиа.

Пожалуй, наиболее существенным свойством синтаксиса медиа является его гипертекстуальность. Для того чтобы понять, о чем идет речь, стоит вкратце остановиться на представлениях о том, чем обычный текст отличается от гипертекста. Классический текст представляет собой линейную последовательность означающих, своего рода замкнутое, герметическое пространство, проявляющее себя в актах восприятия читателя. В свою очередь гипертекст обладает центробежной энергией, стремящейся распространять себя на максимально возможные смысловые зоны. Так восприятие читателя, захваченное расширяющимися потоками гиперссылок, выступающих в качестве необходимых структур гипертекста, оказывается вовлеченным в паутину прямых и косвенных связей и коннотаций.

Компрессия, уплотнение информации в медиарельности, непосредственным образом сопряженная с внутренней логикой гипертекста, нередко ведет к исчезновению смыслов. В то же время сжатие информации становится едва ли не единственным способом ее структурирования, а значит и осмысления. В связи с этим мне вспоминаются мысли русского философа-космиста Н.Ф. Федорова. Обращаясь к истории печатного слова, он обнаруживал в нем упрощение, единообразие, вызванное проявлением духа нового времени. В учении мыслителя много парадоксального (как, например, идея воскрешения отцов), тем не менее представление о разуме как символо-энергийном порядке заставляет задуматься. По мысли автора, любое душевно-телесное переживание отражается в этом порядке, тем самым выстраивая структуру действительности. Продолжая мысль Федорова, можно предположить, что душевно-телесное переживание в медиакультуре становится сугубо информационным фактом, утрачивая присущий ему символизм. Так аватарки, проецируясь в психическое пространство, размывают четкость образа собственного тела, а символы превращаются в набор технических шрифтов, инструментом, позволяющим удобным способом распаковывать и запаковывать смысловые конструкты.

Все большее число наших современников активно и едва ли не непрерывно создают собственный контент: пишет тексты и комментарии, размещает видео и фотографии, другими словами, так или иначе отображает свое присутствие в информационном поле. С определенными допущениями можно предположить, что ведение сетевого дневника или блога (что, по сути, представляет собой акт создания гипертекста) является наиболее значимым инструментом поддержания и создания виртуальной идентичности. В этом смысле примечательно, что Википедия рассматривает сетевую или виртуальную идентичность как «совокупность гипертекстовых компонентов сетевого облика индивида».

Любопытно, что личный дневник, на протяжении многих веков выступавший в качестве инструмента самопознания и самотрансформации, все чаще становится средством показать себя, а самоидентификация – способом моделирования личной информационной среды. На наших глазах ноосфера становится медиасферой, а живое присутствие подменяется информационной включенностью. Хосе Ортега-и-Гассет, обращаясь к рассмотрению подобных явлений, писал: «По мере того как я думаю и говорю не самоочевидные, выношенные мною самим мысли, а повторяю мысли и слова, которые произносятся вокруг, моя жизнь перестает быть моею и я перестаю быть той неповторимой личностью, какой являюсь, и выступаю уже больше от лица общества, то есть превращаюсь в социальную машину, социализируюсь».

Так синтаксис внутреннего языка, прорастая в синтаксис медиареальности, неуловимо меняется, в результате чего грань между виртуальным и реальным становится все более зыбкой. Достаточно просмотреть пару-тройку страничек в социальных сетях, чтобы убедиться в том, что большую часть информации составляют скопированные записи и изложенные в собственном пересказе чужие мысли. Так творческая активность, на протяжении всей человеческой истории свидетельствовавшая об активном модусе сознания, в пространстве медиа нередко становится способом фиксации новых соглашений. Другими словами, синтаксис медиареальности с неизбежностью закрепляет себя в жестких, но социально приемлемых формах.

Восприятие медиа не предполагает  сакральности времени. Здесь рабочее время должно быть максимально эффективно,  а свободное время – в той же максимальной степени освобождено для потребления – неважно,  виртуального или реального. Соединение информационного пространства с пространством реального неминуемо приводит к тому, что виртуальное потребление стремится компенсировать недостаточность материального. В чем опасность такого положения дел?

 Информационное пространство в той или иной мере нивелирует разницу между конкретными объектами потребления и тем, что не имеет номинальной ценности – например, чувствами. Такая позиция позволяет рассматривать и межличностные отношения с позиций равноценных вложений, равно как  устремляться на поиск того, что можно получить при минимальном вкладе. Ценность как то, что длит себя во времени и подкрепляется опытом, и ценник, реализующий возможность быть присвоенным, в медиапространстве отождествляются повсевместно.

 Такой процесс на протяжении нескольких лет мне довелось наблюдать в издательской деятельности. Полтора десятка лет назад, написав с некоторым интервалом три романа, я предпринимала робкие попытки их публикации. Романы так и не вышли, но  сама возможность публикации вызывала у меня целую бурю эмоций. Не имея связей в литературных кругах, я использовала вполне традиционный путь, посылая авторские заявки в адреса редакций. Отсутствие реакции било по самолюбию, наводя на печальные размышления о собственной бездарности. В определенный период я освоила искусство написания синопсисов и аннотаций. И даже подписала авторский договор на публикацию одного из произведений. Эта «эпопея» продолжалась несколько лет. За это время вышли мои нехудожественные книги, а сама профессионально занялась редактированием, наблюдая  как меняются требования авторам. Из года в год все более настойчиво звучат требования описать то, как автор планирует продвигать свою книгу. Несомненным преимуществом при отборе на публикацию стали пользоваться авторы, имеющие собственный сайт, ведущие блогов, активно участвующие на форумах или проводящие мастер-классы. А несколько лет спустя, получив приглашение работать в издательстве, выпускающем психологическую литературу, я соприкоснулась еще с одним тогда новым для меня явлением. В обязанность редактора вменялась необходимость отслеживать активность авторов в социальных сетях и личных сайтах, а в случае уже изданных в издательстве книг – способствовать продвижению авторского бренда. Мы становимся свидетелями того, как книга в качестве культурного продукта все чаще становится объектом потребления, инструментом рекламы, а фигура автора сливается с авторским брендом.

Подобно тому, как ребенок овладевает языком, не зная его правил, столь же незаметно для себя мы овладеваем языком медиа, проникаясь одноплановостью виртуального и реального, делая это фактом собственного восприятия.

В связи с развитием медиатехнологий все чаще рассуждают о клиповом мышлении, хотя, по всей видимости, было бы правильнее говорить о клиповом восприятии. Такое восприятие предполагает большую скорость обработки информации без выраженной необходимости прослеживать внутренние смысловые связи. Этот процесс требует высокой скорости и даже своего рода мастерства, но имеет и определенные издержки, все более отдаляя нас от контакта с глубинными смыслами. Обратной стороной этого является то, что клиповое восприятие в той или иной мере сопряжено с формированием навыка деконцентрации как равномерного распределения внимания по фону, предполагающему растворение выхватываемых вниманием фигур.

Я далека от того, чтобы говорить о более или менее однозначных соответствиях такого способа восприятия с психотехническими практиками, но не могу упомянуть о том, что в буддистской медитации просветления випассана используется два типа сосредоточения – самадхи и випашьяна (випассана). Не вдаваясь в детали, можно сказать, что самадхи предполагает классическую однонаправленную концентрацию, в то время как випашьяна – максимально объемное восприятие потока поступающих ощущений, чувств, мыслей с акцентом на их постоянном осознавании.

Анак, монах-инструктор в одном из монастырей лесной традиции тхеравады, говоря о практике медитации, неоднократно повторял, что оба способа сосредоточения неотделимы друг от друга. И настаивал на понимании того, что те, кто практикует лишь самадхи, могут довольно быстро достичь различных, но при отсутствии практики випашьяны дальнейшее развитие сильно замедляется. Мой скромный опыт практики подтвердил необходимость одновременного развития обоих навыков. Так, на определенном этапе можно обнаружить, что при прогрессе в деконцентрации навык единонаправленного сосредоточения в обыденной жизни существенно ослабевает. А дальнейшая дифференциация состояний приводит к мысли о том, что обе функции лежат в различных плоскостях сознания, взаимодействие между которыми осознается лишь косвенно.

Конечно же деконцентрация в психотехническом ключе существенно отличается от характера распределения внимания в медиапространстве. Тем не менее, опыт расширения и распределения внимания в максимальном диапазоне имеет несомненное сходство с погружением в пространство гипертекста. Попытки совмещения обоих практик при соблюдении достаточной осторожности может открыть вдохновляющие перспективы. Стоит лишь помнить, что отработка и навыка концентрации, и деконцентрации равно как при тренировке внимания в обычных условиях, так и в медиапространстве требует значительных временных ресурсов.

Естественно, я бы не стала говорить об однозначном уравнивании виртуального и реального миров в акте восприятия современного человека, но могу предположить, что речь идет об их исключительно плотном переплетении. Особенно наглядно это проявляет себя в синтаксисе аудиовизуальной медиа. Человек может сезон за сезоном смотреть сериал определенной тематики, искренне считая, что это легкое времяпрепровождение, ведущее к расслаблению после трудовых будней, не имеет на него глубокого воздействия. При этом крайне сложно бывает отследить, насколько  поступающая информация перерабатывается и ассимилируется непроизвольным вниманием, оказывая самое непосредственное влияние на область бессознательного. Однако, большинство из нас искренне полагает, что достаточно свободны от какого бы то ни было воздействия и обладают достаточным контролем, чтобы отслеживать глубинные маршруты собственного внимания. Думаю, что если бы это было действительно так, мы бы вряд ли наблюдали столь стремительно нарастающую эпидемию всевозможных психологических проблем и психических расстройств, вызванных диссонансом между синтаксисом собственного бессознательного и языком медиа.

Однажды из уст ведущего тренинга я услышала фразу о том, что благодаря Глобальной Сети голос психоза становится все громче. Так, если раньше круг слушателей пациента психиатрической больницы ограничивался обитателями палаты, а роль пьедестала выполняла больничная тумбочка, то Мировая Паутина дает возможность быть услышанным спасителям мира, чья логика не дает шанса усомниться в своей непогрешимости. Как известно, до появления психоанализа душевная болезнь безмолвствовала, не имея языка, чтобы свидетельствовать о себе. Синтаксис масс-медиа создает возможности для психического заражения тех, кто не имеет иммунитета к выхолощенным смыслам и суггестии потребления. Современный нам психотик может иметь личный канал на ютубе, вести блог и даже организовывать тренинги личностного роста. Кто как ни мы сами несет ответственность за собственную судьбу, за наши сделанные и – что не менее важно – не сделанные выборы?

В русском языке есть красивое емкое слово – современник. Возможно, в глубоком, едва ли не онтологическом смысле современник – тот, кто соприкасается с потоком времени, с его веществом, обмениваясь с ним энергией. Но мы нередко забываем о том, что поток времени не является силой, обрекающей нас на пассивность. Равно как и то, какие именно события внутренней жизни способны изменить ход истории.

Великий человек показывает своё величие, объединяя все обыденные аспекты человечности.
Когда смыслы приходят к нему извне, он может получить их, но не привязывается к ним. Когда он сам производит какие-то смыслы, они подобны проводникам к тем, кто вокруг, но они не пытаются доминировать и преобладать.

Чжуан-цзы

В рассказе В. Пелевина «Девятый сон Веры Павловны» героиня Вера, уборщица, постигшая тайны бытия, научилась управлять реальностью, реализуя свои мечты. По ходу развития сюжета Вера становится центром мира, а впоследствии и центром текста. Проникая в ткань жизни, текст понемногу меняет конфигурацию, порождая новые цепочки причин и следствий. Еще более сложные метаморфозы происходят с героем романа Пелевина «Т». Текст, будучи единственной реальностью, в которой существует главный герой, является продуктом другого текста. А граф Т., выступая в качестве персонажа романа внутри текста, сам становится автором и творит собственный мир. Так реализуется дурная бесконечность обращенного на самое себя сознания.

Порой кажется, что экстатический шквал информации, обрушивающийся на наших современников, обернул активность языковой функции против самой себя. Думается, что именно некритичное признание тезиса о том, что познание невозможно вне языка, а условием существования сознания непременно является мышление, делает возможным порождение симулякров – иллюзорных моделей, плодов комбинации смыслов.

В речевом обиходе симулякр чаще всего ассоциируется с химерой, являющейся символом несбыточного, фантазийного. Будучи дочерью Ехидны – полуженщины-полузмеи и Тифона, согласно мифу имевшему сотню драконьих голов, змей вместо ног и туловище человека, Химера наследовала черты обоих родителей, явившись олицетворением бессмыслицы, несущей горе. Согласно древним мифам, она испепеляла посевы, убивала целые селения до тех пор, пока не была повержена героем Белерофонтом. Согласно мифу, герою удалось одержать победу над чудовищем благодаря дружбе с прекрасным конем Пегасом, символом полета творческой мысли.

В Турции, вблизи одного из прибрежных поселков, есть горящая гора, близ которой по преданию было повержено страшное чудовище. Будучи погребенным глубоко под землей, страшное чудовище, согласно легенде, до сих пор изрыгает языки пламени. Выходящий из-под земли природный газ вздымается языками огня, напоминая о разыгравшейся в древности драме.

Обращает на себя внимание то, что существование Химеры изначально лишено смысла. По негласному соглашению, мы предполагаем, что любой объект наделен смыслом, подобно тому как означаемое наделено семантикой. Однако, как показывает опыт мысли ХХ века, многие объекты способны оставаться ни на что не указующей единственно синтаксической структурой. Ее жизнеспособность всецело поддерживается контекстом (ризомой), составляющим плотную паутину связей и коннотаций. В этой области и возникают симулякры, представляющие собой игру не означающих знаков. Философия постмодерна, представленная такими именами, как Ж.Бодрийяр, Р. Барт, Ж.Делез, уделяла подобным темам немало внимания.

Порой кажется, что рассуждения о симулякрах могут заинтересовать исключительно ученых-гуманитариев. Казалось бы: какое отношение они имеют к личным смыслам – той хрупкой материи, которая, в определенном смысле, и является основой человеческого существования? Однако, задумавшись над этим, мы вскоре поймем, что симулякры, попадающие в область восприятия, весьма существенно корректируют маршруты внимания, незаметно смещая и фокусы личных смыслов. И очень часто такого рода изменения приводят к существенным искажениям картины психики.

Способ существования симулякров, по всей видимости, состоит в возможности копирования подобия (симуляции) символического. В отличии от символа, позволяющего прикоснуться к глубинам трансцендентного означаемого, симулякр превращает символ в атавизм, питаясь его энергией и паразитируя на нем. В качестве примеров, демонстрирующих процессы такого рода, можно привести использование символики представителями некоторых квазирелигиозных образований, течений нью-эйджевского толка. На человека, находящегося в процессе духовного поиска, незнакомая дотоле система знаков, подпитываемая эмоциональной харизмой лидера, может оказать исключительное влияние. Извлеченные из небытия символы, представления о прочистке чакр и энергетических каналов, астральных битвах и диагностике кармы и космических посланиях формируют плотное информационное поле, способствующее генерации и самогенерации симулякров.

Существование симулякров стало во многом возможным благодаря гиперреальности и кибертексту. За несколько десятилетий мы стали свидетелями появления виртуальных копий того, что ранее существовало как культурный феномен. Удвоение реальности привело к тому, что по мысли Бодрийяра, стало «симулятивной гиперреальностью симулякров».

Пожалуй, наиболее яркой демонстрацией влияния симулякров информационного поля может стать 24-часовая трансляция новостного эфира, не только воспроизводящая, но и подменяющая демонстрируемую реальность. Эфемерная вечность – продукт машинной памяти – формирует ситуацию, в которой ничто из появляющегося на экране не требует погружения, проникновения в смыслы, ибо предназначено для немедленного восприятия. Активность экрана заменяет внутреннюю активность, блокируя возможность личной развертки смыслов. Так восприятие мира понемногу смещается к восприятию знаковой виртуальной реальности. По всей видимости, превращение символа в симулякр одновременно является следствием и отражает утилитарно-релаксационное отношение к объектам культуры. Эстетическое бытие человека в целом все больше напоминает симуляцию, дробясь в бесконечных зеркалах самоотражения.

Опытом, впервые вызвавшим у меня переживание такого рода, стало посещение Русского музея. Мои сыновья учились тогда в первом классе. С интересом осмотрев несколько залов, мальчики утомились, и мы подошли к музейному киоску, в котором продавались репродукции картин и еще только начинавшие получать распространение CD-диски. Продавец, женщина средних лет, показывая на диск-сборник с коллекцией картин произнесла: «Возьмите и дома посмотрите – все то же самое и не так утомительно, как по залам ходить». Конечно же духовное погружение в объект искусства требует определенного усилия и даже может вызвать утомление. Но, вспоминая горящие глаза мальчиков, застывших перед панорамой Последних дней Помпеи и вглядывающихся в неудержимо несущийся челн Стеньки Разина, я отчетливо понимала, что созерцание репродукции на экране монитора не только не позволит пережить подобное, но и, возможно, закроет такую возможность в принципе.

Если символическое можно представить в качестве кентавра, полуобраза-полузнака, аппелирующего к трансцендентному, то симулякр являет собой знак без образа. Пустота объекта вполне может демонстрировать явленность смысла, выступающего в качестве означаемого, наделенного семантикой. В то же время привносимые в симулякры смыслы оказываются не укоренены в реальности, порождая бесконечные метафоры. В современной культуре такое существование симулякров становится возможным во многом благодаря кибертексту.

Задаваясь вопросом о том, каким образом становится возможным превращение символа в симулякр, напрашивается вывод, что часто символ, воспринятый как объективированный факт, притупляет, а порой и сводит на нет возможность личного переживания. Смыслы, отожествляемые с символом и облекаемые в мифы, переживаются всем человеческим существом, в то время как симулякры выполняют роль мертвых конструкций.

В связи с этим вспоминается, как Кафка в «Размышлениях об истинном пути» привел красочную метафору: «Им было предоставлено на выбор стать царями или гонцами царей. По-детски все захотели стать гонцами. Поэтому налицо одни гонцы, они носятся по миру и за отсутствием царей сами сообщают друг другу вести, которые стали бессмысленны. Они были рады покончить со всей несчастной жизнью, но не осмеливаются из-за присяги». Думается, что образ бессмысленных вестей, весьма красочно демонстрирует засилье лишенных смысла понятий – симулякров.

Когда речь идет об обычном, так называемом гносеологическом моделировании, подразумевается, что модель отображает существенные черты оригинала. И символ выполняет вполне определенную функцию нелинейного, трансцендентного связывания. В противовес этому симулякр развивается в горизонтальном пространстве, ограничивая возможные интерпретации и блокируя возможность выхода к новым смыслам.

Чтобы продемонстрировать эту мысль, имеет смысл обратиться к метафоре лабиринта, представляющего собой символ перехода, символической смерти. Запутанная система ловушек и тупиков олицетворяет затруднение перехода между мирами. А поиск выхода становится возможным либо благодаря, либо, напротив, – вопреки отсутствию метода.

В связи с этим интересно отметить, что не так давно греческий бизнесмен Ламбридис построил на Крите лабиринт-аттракцион с электроосвещением, системой сигнализации для заблудившихся и электронным Минотавром. Такой лабиринт-ризома, в котором нет ни центрации смысла, ни цели и маршрута, более не нуждается в нити Ариадны. А присущие ему символы превращаются из испытательной машины в головоломку, в определенном смысле систему не-означающих.

Так горизонтальное бытие симулякров во многом отражает тенденцию сужения информации, сплющивания глубинных смыслов. Незаметно мир обращается в знаковую виртуальную реальность, занятую бесконечным воспроизведением аудиовизуальных образов и утомительных цитирований. Философ Ж. Бодрийяр отмечал, что система, стремящаяся к совершенству в попытке обрести бессмертие, пытается закрыть себя с помощью симулякров. Так незаметная подмена реальности гиперреальностью привела к смутно сформулированному, но уже взятому на вооружение обыденным сознанием определению реальности как того, «что можно эквивалентно воспроизвести».

А если так, то опыт, который не может быть воспроизведен, представляет собой не более чем фантазм, плод больного воображения? По всей видимости, современное описание, приняв необходимость различения карты и территории, реальности и описания, породило новый репрессивный инструмент, достаточно жестко регламентирующий возможные маршруты восприятия.

Я думаю, что человеческий род – единственный –

близок к угасанию, а Библиотека сохранится: освещенная, необитаемая, бесконечная, абсолютно неподвижная, наполненная драгоценными томами,

бесполезная, нетленная, таинственная.

Х.Л. Борхес

Роль литературы в развитии человеческой культуры переоценить сложно. Пересказ банальностей уже давно набил оскомину, неуклонно погребая под своими развалинами описаний опыт живого переживания.

Мне видится важным отметить то, что литература – будь то художественная, духовная или научная (или, как теперь модно говорить non-fiction) – помимо информационной ценности представляет событие, не только вносящее в восприятие как автора, так и читателя новые краски, но и порой и запускает в нем существенные изменения. Именно с точки зрения изменения диапазонов восприятия я предлагаю окинуть взглядом те опасности и искажения, которые неизменно поджидают человека Читающего.

Отказ от чтения образованных и мыслящих людей, пресытившихся информационным потоком, приобретает все больший размах. Среди них явно выделяются те, кто, осознав, что чужие описания нисколько не меняют собственную жизнь, отказываются от взаимодействия с ними. Если, как сказал поэт, «мысль изреченная есть ложь», зачем окунаться в безбрежные воды чужих мыслей? Вторя им, гуру массовой литературы по саморазвитию предлагают не только отказаться от книжного знания, обратившись к глубинам знания внутреннего, но и берутся привести к этим самым глубинам. Вместе с тем все большее число людей, далеких от мыслей об оценке эстетического опыта, констатируют, что произведение искусства и литературы просто не производит на них впечатления. В связи с этим мне вспоминается не лишенное иронии описание случая, произошедшего с Фаиной Раневской. Во время посещения выставки шедевров в музее Пушкина она остановилась у «Сикстинской Мадонны» Рафаэля и стала свидетельницей того, как один из посетителей заметил, что картина не производит особого впечатления. Острая на язык актриса ответила: «Эта дама в течение стольких веков на стольких людей производила впечатление, что теперь она сама вправе выбирать, на кого ей производить впечатление, а на кого нет».

Иногда, принимая участие в разговорах о том, что то или иное произведение искусства «совсем не трогает», наблюдая за говорящим, я обнаруживала, что со стороны собеседника не прикладывалось ни малейшего усилия совершения акта активного восприятия. А в таком случае, используя образ Раневской, возможно, само произведение искусства выбирает на кого производить впечатление? Или читающий, смотрящий и слушающий не способны к получению впечатления в силу того, что не обладают опытом восприятия? Но если так, каким образом возникает такой опыт?

Можно с уверенностью сказать, что литературоведение, которое, по всей видимости, и возникло как инструмент, необходимый для обретения и совершенствования опыта восприятия, остается вне сферы внимания людей, не связанных с литературой профессионально. Подобное положение дел наблюдается во многих гуманитарных науках. Окукливаясь в сфере узких интересов, гуманитарное знание все чаще вызывает интерес лишь узких специалистов. Еще более неприятным следствием, нежели окукливание в самозамкнутых смысловых областях в сфере литературоведения, стал взгляд на литературу с точки зрения социальных и политических институтов. С этих позиций литература, включенная в школьную программу, изначально сфокусирована на том, чтобы устанавливать связи с социальной реальностью. Так, школьный опыт интерпретации, предлагаемый ребенку и подростку, структурирует восприятие по вполне определенным шаблонам.

Мыслящие люди все чаще подозревают литературу в закреплении социальных конвенций и скрытых внушений, подкрепляя свои подозрения высказанным Л.С. Выготским определением искусства как «социального разрешения бессознательного». А если так, становится вполне понятно нежелание участвовать в «добровольной галлюцинации», в которую ставит себя читатель.

 Интересные метаморфозы в последние десятилетия претерпела и роль критика-интерпретатора, чье место прочно заняли блоггеры и создатели контента на ютубе и подобных ему сервисах. Компетентность высказываний этих критиков нередко измеряется единственно числом кликов и лайков.

Однажды В.М. Эйхенбаум определил литературоведа как квалифицированного читателя. Стоит признать, что читательская квалификация большинства из нас оставляет желать лучшего, а опыт интерпретации все чаще не совпадает с опытом переживаний, а то и отсутствует вовсе. Замечу в скобках, что именно несовпадения воспринимаемой реальности и опыта описания часто создает неврозы.

Несколько лет назад я приняла участие в мастер-классе, на котором впервые узнала о существовании такого направления как библиотерапия. Библиотерапия в том виде, в котором мне удалось с ней познакомиться, представляет собой опыт личного чтения, другими словами, рефлексию восприятия произведения, максимально очищенную от культурных коннотаций. В рамках библиотерапевтических встреч участники по очереди зачитывают небольшие стихотворения, после чего делятся собственными впечатлениями от прочитанного. Такой подход исключает суждения типа «автор хотел этим сказать», «в контексте эпохи» и т.п. Интерес представляет лишь опыт собственного восприятия: поток рождающихся ассоциаций, изменившееся настроение, спонтанно возникшие мысли. Как показывает опыт, участникам (особенно тем, кто участвует в такой сессии впервые) далеко не сразу удается избавиться от оценочных суждений, перейти к так называемой «Я – позиции». Опыт личного чтения, как мне видится, может стать частью практики отслеживания собственного восприятия, сфокусированной на отказе от интерпретаций.

Только по прошествии нескольких десятилетий я смогла понять причину сильного внутреннего протеста, вызванного необходимостью анализа произведений школьной программы. Будучи дочерью профессионального филолога, я выросла в атмосфере трепетной любви к чтению. Наряду с классическими текстами мировой и русской литературы родители собирали книги по пушкиноведению, а мамина профессиональная библиотека включала большой массив литературоведческих материалов. Будучи подростком, я довольно сильно восставала против литературной критики, умерщвляющей, по моим представлениям, живой дух литературы, чем вызывала непонимание и даже удивление у своих родителей.

Помню, что в качестве союзника в те годы я избрала А. Н. Радищева, заметившего как-то: «Классические авторы нам все известны, но мы лучше знаем критическия объяснения текстов, нежели то, что их доднесь делает приятными, что вечность для них уготовало». Критические объяснения возмущали своей бесцеремонной вездесущностью, одновременно окрыляя наивной юношеской надеждой на то, что сама я понимаю, что хотел сказать автор «на самом деле». Наибольший протест в те времена у меня вызывали работы В.Г, Белинского. Лишь спустя многие годы я сумела сформулировать мысль о ценности неожиданного необусловленного глубинного понимания, в котором реализуется возможность выхода к разным режимам восприятия, в том числе и тому, когда чистое полотно сознания перестает нуждаться как во внешних, так и внутренних посредниках.

Думается, что большинство из считающихся классическими текстов стоят на границе культуры и онтологического безмолвия, что явным или неявным образом меняет восприятие читателя. Такие изменения имеют кумулятивный, то есть накопительный эффект. Переживающий опыт чтения человек неуловимым образом ускользает из сферы обыденности, получает шанс переживания опыта разотождествления в присутствии. Искушенные читатели легко согласятся с тем, что чтение является инструментом вхождения в измененное состояние сознания – ведь проникновение в переживание другого неизменно изменяет восприятие. Разделяемое с автором переживание весьма емко описала М. Михайлова: «… именно и только в тексте происходит общение двух сознаний, именно через него формируется позиция автора и внутренний мир читателя, когда увидеть опыт другого означает познать себя».

Конечно же такого рода чтению противостоит чтение, в основе которого лежит получение и усвоение информации, акт, не предполагающий диалога и переживания. Порой кажется, что именно такой акт и представляет собой что-то вроде точки сборки современного коллективного бессознательного.

Обнаружение символического измерения в череде жизненных обстоятельств затрагивает глубинные структуры психики. Так, осознание собственной погруженности в пространство мифа позволяет достичь интуитивного понимания и соприкоснуться с неявленными до сих пор энергиями. Именно здесь ткань мифа-символа все плотнее соединяется с тканью сновидения. В связи с этим вспоминается, как мифолог Джозеф Кэмпбелл охарактеризовал сновидение как личный миф, назвав, в свою очередь, общие мифы обезличенным сновидениям. Но если согласиться с Кэмпбеллом, почему оказывается так непросто войти во взаимодействие с собственным мифом?

Китайские мыслители древности определяли мудрого человека как того, кто закрыт для своего времени, но открыт переменам. Такого рода закрытость предполагает позицию восприятия, весьма отличную от той, которая присуща реальности соглашений. В метафоре мутности человека, проникшегося миром, которая широко используется во многих традициях, просвечивает намек на оптику времени, наделяющую современников неизбежной близорукостью. В соответствии с этой оптикой восприятие происходящего обусловлено неким алгоритмом отбора, своего рода фильтром восприятия.

 Не вызывает сомнений то, что, будучи иррациональным, духовный опыт непрестанно ускользает из оптического прицела конкретных эпох. Истинные мастера – носители этого опыта – как правило, незаметны для мира, и дело здесь отнюдь не в нарочитой маскировке, но в особенностях намерения того, кто устремлен к трансформации собственной природы. В восприятии таких людей в каждой миг мир творится заново, раз за разом воссоздавая себя в потоке перемен. С этих позиций встреча с Реальностью представляется как разрушение иллюзии. Мир теряет свою определенность с той же неизбежностью, что и субъект, причастный такому опыту.

 Будучи испытанные впервые, подобного рода состояния вызывают переживания, сходные со смертью или перерождением. Но это является лишь началом пути: для того, чтобы совершилась подлинная трансформация, необходим и встречный процесс – интеграция неопределенности в обыденность, достижение того состояния, которое в метафоре даосских мастеров описывается как «горы снова стали горами».

Можно ли признать случайным то, что едва ли не во всех культурных традициях духовное преображение описывается метафорами пробуждения? В зыбком пространстве сновидений, на протяжении многих веков считавшемся обителью души, происходит контакт с наиболее таинственной областью человеческого сознания. А пробуждение свидетельствует о себе как переход границы.

В чанской традиции Китая сохранилось метафорическое описание того, как реализует себя пробуждение. В одной из версий знаменитого романа о Царе обезьян действие разворачивается в собственном сне героя. Страшное наваждение сновидца рассеивается с появлением Старца Пустоты, возникающего в момент максимальной душевной смуты. Герой, пробудившись, обретает особого рода сердечное сознание, способное вместить в себя одновременно беспредельность мира и опыт Пустоты.

Сближение сновидения с литературой и еще в большей мере с кинематографом уже давно стало предметом рассмотрения многих направлений искусства. Еще в начале XX века о. Павел Флоренский писал: «Сновидения суть те образы, которые отделяют видимый мир от мира невидимого, отделяют и вместе с тем соединяют эти миры. Сновидение... насквозь... символично. Оно насыщено смыслом иного мира, оно – почти чистый смысл иного мира, незримый, невещественный, непреходящий, хотя и являемый видимо и как бы вещественно... Сновидение есть знаменование перехода из одной сферы в другую и символ. Чего? Из горнего – символ дольнего, из дольнего – символ горнего. Сновидение способно возникать, когда одновременно видны оба берега жизни, хотя и с разной степенью ясности... То, что сказано о сне, может быть отнесено и к художественному творчеству...»

О сновидческом характере многих произведений искусства говорят все чаще. А если так, не получается ли, что, беря в руку книгу или занимая место в зрительном зале кинотеатра, мы получаем возможность смотреть чужие сны? На первый взгляд, вполне увлекательное и безобидное занятие. В обычном восприятии фильм – это способ отвлечься от привычных дел, а ежедневный просмотр сериалов для многих уже давно стал настолько же обыденным занятием как утренний душ или чашка кофе. В то же время мало кому удается отрефлексировать собственную реакцию на тот или иной продукт кинематографа. Большинство из нас привычно ограничивается определениями типа «понравилось или не понравилось». Но если согласиться с мыслью о том, что кино является репрезентацией сновидения, того самого, что по мысли классиков, прокладывает королевскую дорогу к бессознательному, глубоко запрятанного за иллюзиями бодрствующего сознания, не обретает ли кинематограф статус чего-то большего, нежели простое развлечение? Можем ли мы с уверенностью сказать, что продукция собственного бессознательного является нашей в полном смысле этого слова?

Любимый мною писатель Макс Фрай назвала литературу сновидением для ленивых. И подобно тому, как порой нам снятся яркие запоминающиеся сны, оставляющие неизгладимое впечатление, книги и кинематограф, оказывают существенное влияние на нашу жизнь и судьбу. Однажды мне довелось услышать выражение «коллективизация сновидения», суть которого состояла в представлении о том, что сновидение, которое изначально не может быть разделено с кем бы то ни было, может быть разделено с тем, что его организует. Не трудно догадаться, что организующей силой становится реальность литературы и кино, телевидения и в большей степени медиапространства.

Для того чтобы осознать то влияние, которое оказывают на нас объекты искусства, каким образом меняют характер восприятие, необходим специальный навык, который, к сожалению, недостаточно развит у большинства из нас. Однажды я стала свидетельницей разговора, в ходе которого один из собеседников, увидев, как другой читает бульварный роман, произнес: «То, что ты читаешь, останется с тобой навсегда». В связи с этим вспоминается, как в одной из своих работ М. Фуко назвал самой устойчивой формой безумия в ХVIII веке отождествление себя с героем романа. Мысль, способная вызвать улыбку у нашего современника,  заставляет задуматься о том, насколько литература стирает границы между героем и читателем. Конечно же отождествление с героем романа вряд ли приведет к безумию человека XXI века, но при определенных особенностях восприятия может оказать на него весьма существенное влияние.

Юнг однажды высказал мысль, сводящуюся к тому, что человек способен засвидетельствовать собственное душевное неблагополучие уже тогда, когда способность суждения оказывается поражена болезнью. Но внешнее неблагополучие – категория весьма относительная, зависящая от интерпретации в рамках конкретной эпохи, моральных норм и социальных устоев. Неблагополучие внутреннее свидетельствует о себе менее явно, выражаясь в болезненных особенностях характера, со временем проявляющихся в болезнях тела. В главах книги, посвященных вопросам ИСС, мы уже говорили о том, что далеко не все измененные состояния сознания оказываются позитивными и расширяющими осознания. Изменения, как отклонения от нормы имеют определенные градации и нередко способны ввергнуть восприятие в темные пучины переживаний. Что нередко и делают литература и кинематограф.

Чтобы прояснить эту мысль, достаточно окинуть взглядом отражение в литературе алкогольной темы. В российской культуре на протяжении нескольких веков метафизическое пространство пьянства предлагает снисходительность, которое, пожалуй, достаточно емко выражено высказыванием А. Тимофеевского: «Водка – это наша русская Психея». Если задуматься, алкоголь является привычной формой замутненного обыденного сознания, сквозь стекло которого свету эстетического пробиться крайне сложно, если и вовсе невозможно. Любители прозы В. Ерофеева и С. Довлатова могут возразить: герои упомянутых авторов, люди «не от мира сего» ищут посредством алкоголя дорожку к свободе, проходящую через жесткий диктат социальной реальности. Так, язык Ерофеева и вовсе не ограничен канонами, и потому свобода потока сознания действует завораживающе, приглашая к обращению к невысказанному, выходу за пределы здравого смысла. Но в какие сферы попадает ведомый автором читатель? И о свободе от чего идет речь?

Замутненное обыденное сознание, отражаясь в продуктах литературы и кинематографа, свидетельствует о нахождении в состоянии своеобразной перцептивной анестезии. Арнольд Минделл, много общавшийся с шаманами представителей коренных народов пишет: «… алкоголь — это попытка обрести время сновидений в космополитической реальности, это симптом утраты корневой связи с целостностью и сновидениями; этот симптом указывает на депрессию и боль от угнетения и бесправия. Наркотики же — это средство уйти от личной истории и, отправляясь в путешествие в другие миры, попытка найти там то, что отсутствует в реальности».

Замутненное алкоголем обыденное сознание, проявляя себя посредством литературы, взывает к снисхождению, ибо «слаб человек» и потому ввергает в искушение взглянуть в мутное зеркало. Я привела пример с отражением алкогольной темы в литературе, чтобы указать на то, что часто безобидность описаний крайне обманчива. Есть тексты, которые порождают нечто вроде вирусов, внедряющихся в сознание. Осуществляя мутации, такие вирусы по-разному влияют на читателя: иногда организм сознания быстро учится вырабатывать противоядие, переболевая той или иной темой подобно ребенку, подхватившему ветрянку, но порой они формируют устойчивые убеждения, существенно меняющие характер. Недаром в русском языке появились устойчивые выражения типа «переболеть Достоевским», «излечиться от гончаровской тоски и т.п.» Весьма часто вызванные психическим заражением болезни обретают хроническую форму. Можно предположить, что неосознаваемые внушения культуры формируют вполне определенные конфигурации внимания, самым непосредственным образом воздействующие на ценности, убеждения и личные смыслы.

И все же отказ от эстетического опыта за редким исключением свидетельствует об ограничении сферы опыта восприятия. За этим могут таиться как страх и неуверенность, так и обычная лень, ригидность осознания, не желающего отслеживать изменяющиеся диапазоны восприятия. В то же время эстетический опыт представляет уникальную возможность выхода из-под власти описания, возможность, которая может быть в полной мере реализована в единстве творческой и воспринимающей способности. Активное, творческое восприятие эстетических объектов ведет к расширению сферы внутреннего опыта. Именно здесь возникает возможность доступа к сокровенным переживаниям, в которых обнаруживаются новые смыслы, а порой и целые миры сокрытого до сих пор опыта.

Можно предположить, что именно здесь проявляет себя глубоко сокрытая в личном бессознательном сила намерения, свидетельствующая о себе метафорами и символами. В связи с этим, касаясь вопросов функций языка и мифа как способов описания мира и закрепления образа себя, А.П. Ксендзюк пишет: «Только намерение было и остается единственным устойчивым компонентом в лингвистическом движении коллективного разума». Продолжая мысль автора, можно предположить, что проявленное личное намерение прокладывает дистанцию, позволяющую осознать те влияния, которые оказывает на нас культура, и при желании извлечь из них потенциал, необходимый для самоизменения.

Подобно китайскому целителю, воздействующему на больной орган путем обращения к точке, эстетический образ или слово способны привести к сокровенным внутренним изменениям. Но в то же время воздействие на «неправильную» точку может вызвать глубокое поражение не только органа, но и всего организма.

Работая над этой частью книги, я не раз возвращалась к мысли о том, что среди книг, причисляемых к так называемой «духовной литературе» и якобы способствующих расширению сознания, встречается немало текстов, настроение которых может стимулировать появление и усиление небезупречных чувств: раздражения и презрения к представителям обыденного сознания, фиксации собственной важности, облеченной в изысканные одежды духовного нарциссизма, пассивной злобе, направленной на социальную реальность. Вопросу о том, как научиться определять искажения, с неизбежностью возникающими на этом пути, будут посвящены следующие главы книги.

…биофизический субстрат отражает содержание энергетических полей, а у человека именно осознание играет решающую роль в регуляции доступной ему энергетики – прежде и более всего, в биологическом пространстве собственного организма.

А.П. Ксендзюк

Осознание того факта, что тело есть элемент познания и трансформации, существует во многих традиционных культурах. Так, в индейской традиции людей, чье намерение «зарождается в ощущениях физического тела», издавна определяли как нездоровых, хаотичных, нервных и непостоянных. В то же время, было широко распространено представление о том, что свободное намерение, зародившееся в области абстрактного, способно реализоваться в теле и трансформировать его. Удивительно, но мысль о внутреннем познании и трансформации тела совсем не артикулирована в современной культуре.

Практики работы с телом предстают не только как аномальными, о чем я уже упоминала выше, но и отчасти парадоксальными – ведь на взгляд постороннего наблюдателя они не дают внешнего эффекта. Пожалуй, основной задачей таких практик является поддержание в теле некоторого уровня свободной энергии, равновесия, что в свою очередь, невозможно без определенной цельности духовного и психического состояний.

Возможность сознания охватить тело в переживании целостности, рассеивание и сосредоточение внимания представляет вполне конкретный навык, по всей видимости, тот самый, без которого невозможно, используя буддистскую метафору, взрастить «алмазное тело», в основании которого лежит «крепкое, как алмаз, сознание».

Можно с уверенностью сказать, что традиционные телесные практики подразумевают длительный период, в ходе которых телесное состояние меняет состояние восприятия.

Отстройка внешней формы представляет собой лишь самый первый этап, связанный с достижением определенной подвижности внимания. Порой он растягивается на долгие годы, помогая выработать терпение и особое состояние непривязанности к результату. Вот как описывает это один из современных мастеров: «Внутренние ощущения, которые появляются в процессе практики, проходят циклический ряд синтеза и из хаотичности переходят в упорядоченные действия, создающие условия для более тонкой и качественной работы. Ощущение энергии еще не означает возможности созидания и выстраивания внутренних процессов… После того, как тело и сознание подготовлены, создаются условия для формирования энергии, а затем и связывания ее».

С точки зрения внутренних практик даосизма, человек рождается с внутренней формой, а внешняя созидается им в процессе жизни. Другими словами, до тех пор пока внешняя форма не приобретена, человек является чем-то вроде «мешка», своего рода потенцией для наполнения формы. Как мы видим, речь идет об акте делания, акте, предполагающем определенный план. И речь здесь идет не о спонтанности, но о совершении продуманных усилий. Я не вижу смысла более подробно обращаться к описанию этого процесса. Хочу лишь заметить, что только в ходе достаточно длительной практики становится возможно научиться, оставаясь в состоянии сенсорной неопределенности следовать собственной идее. Орудия, посредством которых происходят эти трансформации, непосредственно связаны с организованностью восприятия и активностью сознания.

Обретение внутреннего чувства формы тела невозможно без переживания состояния покоя. Одухотворенный импульс, пронизывающий тело, способен сполна проявить себя лишь при условии мышечного и психического расслабления, того, что в традиционных практиках буддизма сопряжено с представлениями о пустотности. Условие расслабления всех мышц, за исключением тех, что непосредственно задействованы в выполнении асаны, является одним из ключевых положений практик хатха-йоги. Для человека западной культуры, не знакомого с такими практиками, эти слова могут показаться лишенными всякого смысла. К тому же – как об этом хорошо знают практики в области телесно-ориентированной психотерапии – именно невозможность расслабления нередко свидетельствует о глубоко запечатлевшихся в теле травмах.

Помнится, как Суринер Сингх, современный мастер йоги, на одном из своих классов обратился к практикующим с вопросом о смысле сурья намаскар – последовательности динамичных асан, известных практикам йоги как приветствие Солнцу. Высказывалось немало предположений, – однако ни один ответ не удовлетворил мастера. И тогда Суриндер Сингх предложил свое объяснение, которое я записываю по памяти: «Вне зависимости от того, сложные ли асаны мы выполняем или эти асаны просты для нас, мы должны поддерживать определенный ритм дыхания. Именно это и определяет успех практики – ничто другое. Аналогичные процессы мы наблюдаем и в жизни: есть сложные дела, те, что доставляет нам удовольствие или, напротив, его не доставляет, но главное – всегда поддерживать ритм дыхания». Возможность делания тела в процессе практики представляется, по сути, установлением центрированности сознания и тела. В этом случае сознание и форма непрестанно проникают друг в друга, находятся в творческом диалоге.

О непосредственной связи форм с происходящими в сознании процессами говорят многие современные мастера йоги. Так Андрей Лаппа пишет: «От количества освоенных предельных и комбинированных форм различной конфигурации зависят логическая неоднозначность связей в сознании и диапазон восприятия (“ширина”, “охват” сознания), а также энергоемкость психоэнергетической структуры и мощность психоэнергетических процессов. Поэтому в Йоге используются всевозможные способы для расширения арсенала подвластных форм».

 Великие йогины XX века Шри Ауробиндо и Мать много говорили о возможности трансформации физических органов тела непосредственным действием центров сознания. По мысли Матери, трансформированное тело будет действовать с помощью подлинных центров энергии, а не символических представителей, которые развивались в животном теле. «Тело может стать открытым сосудом высшей красоты и блаженства, разливая красоту духовного света, который будет истекать, излучаться из него подобно тому, как лампа отражает и рассеивает лучи содержащегося в ней пламени, имея в самом себе красоту духа, радость прозревшего разума, радость жизни и духовное счастье, радость Материи, обращенной в духовное сознание и трепещущей в непрерывном экстазе», – пишет Шри Ауробиндо. Не правда ли, заманчивая перспектива? Однако даже тот, кто испытывает отклик, читая эти строки, не застрахован от появления сомнений. Где доказательства тому, что это возможно? И почему, если описанное действительно является правдой, никто не говорит об этом в открытую? Стоит ли тратить годы практики, не имея четких гарантий достижения? И в конце концов, какой смысл заключен в этих трансформациях, если конец для всех одинаков? Всякий раз, когда я слышу подобные вопросы, меня охватывает печаль: как же часто участливые расспросы окружающих об «эффективности» избранной системы заставляют либо наделять собственный опыт несвойственными ему содержаниями, либо расшатывают и без того неустойчивый фундамент верности избранной практике!

Думается, что искажения чаще всего возникают в тот момент, когда практические или методологические аспекты подменяются ожиданиями, преждевременным интеллектуальным анализом, попытками обеспечить себе гарантии.

Любопытство подталкивает многих посмотреть ролик о достижении радужного тела практиком дзогчен и даже восхищенно произнести: «Надо же, и так бывает», – однако вспышка интереса быстро гаснет. И миллионы людей, уткнувшись в планшеты и мобильные телефоны, продолжают неустанно поглощать информацию в попытке оградить себя и других от «иллюзий» духовного поиска.

Гарантии, страховки, доказательства уже давно стали бичом нашего времени. Поэтому рациональный ум занимает все более твердые позиции, представляя в качестве нереальных тонкие, не поддающиеся описанию ощущения, блокируя пробудившиеся зоны чувствительности.

Мы живем в век скоростей, и это накладывает весьма существенный отпечаток на отношение к собственному телу. Так, большинство современных практик физического развития базируется на количественных показателях: скорости, красоте внешней формы, силовых параметрах. По контрасту, в восточных практиках саморазвития тело рассматривается как поле жизненных энергий, проявляющихся в потоке изменений и взаимодействий. В этом поле психическая и телесная жизнь неотделимы от духовной жизни личности. Сознание-сердце, соединяющее воедино разум и чувства, нераздельно от того, что на Западе привычно называть «телесным сознанием». В этом свете единое тело предстает как микрокосм. Очевидно, что такое переживание становится возможным при расширении границ восприятия.

Практики работы с телом в даосской традиции ведут к беспрепятственной циркуляции энергии в организме, что приводит к просветлению Духа. При этом любые жизненные состояния и ситуации становятся полем для накопления энергии.

Говоря о практиках работы с телом в разных традициях, я нередко сталкивалась с недоверием, основывающимся на обвинениях в бездоказательности утверждений о расширении областей восприятия. И действительно, для того, чтобы та или иная функция раскрылась (проявила себя), необходимо, чтобы среда проявления (развертки) была в той или иной мере дифференцирована. В этом случае с необходимостью появляется язык, представляющий систему означающих.

Методологическое описание этого процесса достаточно полно представлено в психонетике. Вот как описывает эти процессы О.Г. Бахтияров: «Морфологически выраженные органы представляют собой как бы мишень, в которую развертывается активизированная зона сознания, превращающаяся в функцию и соответствующую ей «психическую субстанцию» […] Если культурная среда достаточно дифференцирована, то и функция, развертываясь в ней, порождает новые культурные продукты».

Психология исходит из представлений о том, что именно организмические структуры делают возможным проявиться высшим психическим функциям. Без направленного сознательного усилия дифференциации биология предстает в качестве раз и навсегда заданной зоны развертки, достаточно жестко ограничивая диапазоны телесного сознания.

Суммируя взгляды на практики работы с телом и связанные с ними искажения, нельзя не отметить, что обучение тела действовать не под действием внешних сил (реактивно), а по внутренним причинам занимает довольно длительное время. Если рядом с адептом нет опытного учителя или наставника, едва ли не единственным критерием практики становятся внутренние ощущения. А они самым непосредственным образом связаны с личной историей. Будучи своего рода ее картой, тело хранит информацию о психологических травмах. И исцеление их требует особого искусства.

Усиление энергообмена и изменение его качества позволяет шаг за шагом преодолевать ограниченность восприятия, ощущать и созидать внутреннюю форму, что подразумевает возможность возведения переживания конкретного к переживанию символическому. Именно таким образом на определенном этапе возникает специфическое ощущение, свидетельствующее о возможности принять в себя безграничное.

В таком состоянии телесное сознание, совпадающее с интуицией сердца, исключительно подвижно. Оно следует потоку внутренних метаморфоз. Так, естественность телесного сознания предполагает сосуществование двух процессов – центрированности, позволяющей сохранять достигнутый гомеостаз, и пластичности как способности присоединения к пространственно-временному потоку. Однако такого рода проявления практически не отображены в современной культуре, в которой тело становится означающим объектом, выражающим определенную социальную маску.

В остроумном интеллектуальном эссе «Прикладная метафизика» петербургский философ А. Секацкий приводит занимательную аналогию, связывая философское чтение с приемом различных типов психотропных препаратов. Такие препараты, по мысли автора, позволяют как достичь определенного состояния сознания, так и при их систематическом введении – стойкого расположения души. Так, к стимуляторам и антидепрессантам автор относит догматическое богословие, к анаболикам и допингам – прагматизм и марксизм, к релаксантам – философскую поэзию Востока.

Остроумная метафора Секацкого наверняка понравится тем, кто имеет опыт изучения философии, литературы или психологии в академическом русле. Довольно часто на первых курсах ВУЗа у студентов возникают симпатии к тем или иным направлениям мысли, что чаще всего приводит к формированию научного интереса. Кто-то приступает к изучению философии Средневековья, другие увлекаются творчеством конкретного поэта или писателя, третьи становятся адептами той или иной психологической концепции. В соответствии со сходством интересов выбирается научный руководитель, формируется тема курсовой, дипломной, а позже и диссертационной работы. Но даже человек, далекий от этих областей знания, как правило, выбирает для себя некоторую концепцию, которая, будучи раз принята, позволяет излечиться от тяги к дальнейшим поискам.

Метафармакологический подход к философии предполагает, что организм сознания способен выработать иммунитет, резистентность и, напротив, получить передозировку. В связи с этим вспоминаются слова Цицерона, определявшего философию как науку об исцелении души. И стоит признать, что нередко пилюли целителей приносят больше вреда, нежели пользы. Подобно тому, как любое лекарство способно стать ядом, будучи применено не по назначению, едва ли не любая идея, использующаяся не соответствующим образом, способна привести к патологическим изменениям. Особенно заметным это становится в наше время, когда копирование цитат в социальных сетях уже давно стало модным поветрием. Ценность афоризма, его глубинный смысл нередко воспринимаются красным словцом, которое можно вставить к месту и не к месту.

Лао-Цзюну, одному из авторов китайских афоризмов, принадлежит довольно большой массив высказываний, определяющих те или иные проявления действий в формулах здоровья и болезни. В качестве примера приведу несколько:

«Быть недовольным собой, когда приходится трудиться — это болезнь.

Быть двуличным и льстивым – это болезнь.

Стараться переложить ответственность с себя на других — это болезнь.

Определять достоинства и недостатки других людей — это болезнь.

Считая, что люди притворяются, ждать веры по отношению к себе — это болезнь.

Не проявлять милости к несущему наказание — это болезнь.

Делая добрые дела, ждать воздаяния — это болезнь».

Заметим, что приведенные высказывания отнюдь не представляют собой моральные максимы, направленные на отношение к другим и миру, но более всего относятся к области психической культуры, умению выделить и обезвредить истощающие паттерны реагирования. Именно с этих позиций и рассматриваются вопросы здоровья и болезни.

Чтобы продемонстрировать эту мысль, достаточно обратиться к афоризму о воздаянии ожидания как болезни. Психологам хорошо известно, сколько страданий приносят людям всевозможные ожидания. Силовые линии ожиданий, зачастую ничем не обоснованных, базируются на скрытых неосознаваемых «очевидностях» обыденного сознания, понимания псевдодолга как подразумеваемого долженствования. Такого рода ожидания порождают сгусток напряжений – прежде всего психических, но вскоре обретающих соматическое содержание. А потому речь здесь идет скорее о некотором внутреннем усилии, позволяющем отследить реактивное состояние и остановить негативную реакцию на поступающий стимул:

«Сталкиваясь с агрессией, реагировать умно — это лекарство.

Претерпев позор, не хранить обиды — это лекарство.

Не хвастаться своим устремлением к добру — это лекарство».

Очевидная мудрость высказываний открывается далеко не сразу. Но наградой за предпринятое усилие неизбежно становятся безмятежность ума и избыток энергии.

Позволю себе немного отвлечься от темы, остановившись на одном из высказываний Лао-Цзюня «Ревновать мужчину или женщину — это болезнь». Некоторое время назад мне довелось присутствовать на тренинговой программе, посвященной теме любви и близких отношений. В ходе нее ведущий – весьма уважаемый тренер – довольно однозначно высказался о том, что ревность является непременным атрибутом любви. И даже привел несколько метафор, которые, по его мнению, могли способствовать принятию и использованию потенциала ревности клиентами. Выстроенные доказательства звучали весьма убедительно (во всяком случае, я не смогла бы их опровергнуть). Никто не мешает рассматривать ревность в качестве непременного атрибута любви, но в то же время стоит отдавать себе отчет в том, что кажущаяся «естественной» ревность подобно отражающему мечу Тесея направляет свой разрушительный потенциал на самого ревнивца. Ведь переживание ревности порождает болезненное напряжение, вытекающее из желания обладания и удержания.

«Чтобы прописать лекарство, нужно знать причину болезни. Без угломера и циркуля не установишь квадратное и круглое, – гласит еще одно чанское изречение. Но всегда ли мы отдаем себе отчет в том, целебным или, напротив, болезненным стал опыт чтения? В чем состоит тайна текста и есть ли она вообще? А если да, то согласно каким механизмам становится возможным изменение режимов восприятия? Попытку ответить на эти вопросы мы предпримем в следующей главе, в которой попытаемся приподнять завесу над загадкой текста.

Будет ли тогда разумным определять Время как Жизнь Души в движении, когда она переходит из одной фазы действия или существования в другую?

Если же затем Душа отойдет, погружаясь снова в первичную целостность, Время исчезнет...

Плотин

 …теперь мы можем говорить о теле как подвижном пределе между будущим и прошедшим, как о движущем острие, которое наше прошедшее как бы толкает непрестанно в наше будущее.

А. Бергсон

Глубина отождествлений индивида с социобиологической ролью, пожалуй, нигде не становится столь явной, как в представлениях о возрасте. Для многих из нас вопросы, связанные с возрастом, вызывают неоднозначную реакцию: в субъективном восприятии человек редко совпадает со своим паспортным возрастом – мы кажемся себе либо недостаточно взрослыми, либо слишком старыми для чего бы то ни было. С чем же связано такое положение дел?

В психологии обычно выделяется три вида возраста: биологический, психологический и социальный, отличающиеся друг от друга разной степенью объективированности.

Биологический возраст фиксирует человека с раннего рождения и связан с развитием как самого организма, так и его функций. Родители ожидают, что в определенный срок у малыша начинают прорезаться зубки, вскоре он сделает первые шаги и примется безудержно лепетать. Ребенок, посещавший детский сад, становится школьником, студент вступает в самостоятельную жизнь, и наконец, достигнув пенсионного возраста, индивид попадает в туманную категорию пожилого или «возрастного».

Возрастная психология как раздел науки пытается выделить критерии, в соответствии с которыми в каждом возрасте перед человеком ставится определенный спектр задач (так называемая ведущая деятельность), а успешность или неуспешность их решения определяет возможность прохождения следующего витка. Своего рода метрической единицей в зоне решения этих вопросов становится социальная адаптация. На этих основаниях, по сути, базируется деятельностный подход, принятый отечественной школой психологии.

Предвижу возражения: разве различные направления психологии не говорят об этапах индивидуации, самоактуализации, обретении личностного опыта, выстраивании новых смыслов? Конечно, речь об этом идет непрестанно, но в большинстве случаев и здесь прорисовывается хоть и невидимая, но явственно ощущаемая граница возрастной адаптации, довольно жестко определяющая пределы самоидентификации. Сложно не согласиться с тем, что социальная адаптация является необходимым маршрутом человеческой судьбы. Необходимым, но отнюдь не единственным и доминирующим!

 В том случае, когда социальное бытие затмевает все остальные аспекты жизни, собственное тело автоматически обретает статус социального организма, что неминуемо приводит к сужению осознавания и энергообмена. Особенно явным это становится в старости. Часто можно наблюдать, как социально активный человек, выйдя на пенсию или в силу болезни отойдя от дел и сталкиваясь с ослаблением рабочих, деловых, семейных и культурных связей, оказывается фрустрированным. Отсутствие привычного энергообмена, основанного на фиксации себя как социального организма, ведет к резкому снижению функций.

В глубинных слоях бессознательного биологическое старение связывается со смертью. В то же время, именно смерть как конечный предел задает возможность изменчивости психической реальности. Поэтому именно изменчивость становится важным звеном цепи, соединяющим беспомощность, воспринимаемую как сокращение возможностей – и, собственно, смерть.

Процесс естественного старения крайне редко попадает в поле осознания индивида, происходя по большей мере в автоматическом режиме. Человек забывает (а чаще всего никогда не задумывается), что восприятие в качестве перцептивного опыта происходит в диапазоне, свойственном определенному состоянию психо-соматической структуры. С возрастом структура естественным образом меняется, но восприятие продолжает сохранять первичную фиксацию, ригидность, что приводит к неизбежному искажению картины.

Надо сказать, что такая ригидность со всех сторон подкрепляется системами убеждений, проявляющими себя в формах расхожих суждений, которые игнорируют живой опыт происходящих изменений. Непроизвольное внимание отбирает и фиксирует информацию таким образом, чтобы интерпретировать действительность как объективный процесс, выводя из него возможность существования неких всеобщих законов.

Избежать того, чтобы попасть под абсолютную власть описания такого рода, представляется задачей отнюдь нетривиальной. В то же время даже самое общее понимание наиболее распространенных структур описаний позволяет сделать первый шаг к освобождению.

Надо сказать, что на сегодняшний день существует несколько распространенных биологических теорий старения. Описание каждой из них потребовало бы как минимум отдельной главы книги. И поэтому мы  лишь кратко остановимся на некоторых.

Так называемая теория «программированного старения» рассматривает процесс старения как запрограммированный эволюцией и включенный в генетический код. На иных основаниях базируется концепция «непрограммированного старения». Она предполагает, что повреждение клеток может происходить случайно, при стечении обстоятельств. Другая теория, так называемая «теория интоксикации», как и следует из ее названия, рассматривает старение как процесс, связанный с интоксикацией, то есть самозаражением организма. При всем разнообразии подходов к вопросу старения они сходятся в понимании того, что старению сопутствует дисгармония физиологических процессов. Как мы видим, выбор невелик: в зависимости от личных предпочтений мы можем найти для себя едва ли не любое объяснение происходящего, подкрепить его фактами и стареть в соответствии с внутренней логикой избранного объяснения, согласно которому старение неизбежно ведет к дисгармонии, – другими словами, к ослаблению и деградации тела.

От нашего внимания часто ускользает, что и система социальных координат, и связанное с ней описание мира оказываются связаны с возрастом, причем связаны самым непосредственным образом. Я неоднократно становилась свидетельницей того, как люди, достигнув определенной временной черты и фиксирующие ослабление или изменение характера связей с окружающими, описывают свое состояние как истощение, употребляя такие метафоры, как «отработанный шлак» или «вычерпанный колодец». Такие образы свидетельствуют по большей мере о несформированности или исчерпанности внутренних ресурсов, которые были задействованы на реализацию социальной адаптации, что сделало индивида зависимым от окружения. Ну а может ли быть иначе?

Вспоминается, что стоики понимали состояние старости как возможность довольствоваться собой, обретения устойчивой внутренней опоры. Практикующие стоицизм ясно осознавали, что такая возможность не достигается единомоментно, но требует длительной подготовки в течение всей жизни. В противоположность этому, внимание, не обладающее хотя бы ограниченным опытом обращения на самое себя, попадает в жесткую зависимость от внешней среды – окружающих людей, внешних обстоятельств и информационных потоков.

В даосской традиции привычно выделяют конкретные временные рубежи, при прохождении которых меняется характер энергообмена, возникают новые формы увязывания энергии. Следование ритму позволяет не только накапливать энергию, но и трансформировать ее в новое качество. Если трансформационные изменения не происходят, это приводит не только к остановке развития, но и возникновению патологических процессов. Я заговорила о даосской традиции в силу того, что язык ее описания наиболее ярко выделяет представление о единстве психологического и биологического субстрата, пребывающих в непрестанном процессе изменения. Кроме того, здесь содержится указание на то, что с возрастом человек, ориентированный исключительно на внешний энергообмен и не обретший опыта самодостаточности, истощается и ослабевает.

Преодолеть жесткую зависимость от источников внешней энергии человеку, не имеющему опыта обращения внимания вовнутрь, с возрастом становится все сложнее. Не потому ли основной жалобой пожилых людей является недостаток внимания, а у родственников часто возникает ощущение усталости и опустошения после контактов с людьми старшего возраста?

Восприятие, зафиксированное на установившемся в молодости энергообмене, в зрелости часто обретает ригидность, понимаемую как потерю пластичности, всячески сопротивляясь тому факту, что характер взаимодействия с миром и людьми непрестанно меняется. Подобное сопротивление часто наблюдается в детско-родительских отношениях: родители с трудом смиряются с независимостью подрастающего чада, включающегося в новые сети взаимодействий, и часто обижаются, когда не получают ожидаемых порций внимания. Думаю, я не сильно ошибусь, если скажу, что именно ожидание отклика извне, напряженное обращение внимания окружающих на себя с целью получения обратной связи и является фиксатором ригидного восприятия.

В качестве одного из критериев зрелости я бы выделила способность удерживать переживание напряжения как несоответствия того, что ощущается и воспринимается как реальное, и собственных представлений и ожиданий.

По мере взросления и старения у индивида все более четко проявляет себя характер энергообмена, наработанный в течение жизни, более выпукло проявляется качество реакций. Вектор, задаваемый возрасту, подобен магниту, притяжению которого мы следуем как естественному току Судьбы. Другими словами, сама мысль о неизбежности старения и запуске этого процесса создает что-то вроде вектора внимания, оказывающего значительное влияние на дальнейшее существование. Достаточно окинуть беглым взглядом издания по возрастной психологии, чтобы поймать общую тональность описания старости как процесса, сопряженного с упадком сил и увеличением зависимости от окружающих. Клиническая психология фиксирует внимание на том, что возрастные органические изменения приводят к ослаблению высших психических функций, таких как память, внимание, мышление, а в наиболее тяжелых случаях и к распаду личности.

К сожалению, в нашей культуре почти не проявлена мысль о том, что старение предоставляет шанс перехода от нормального существования к аномальному, минуя фазу патологии. Физиология старения, геронтология, наряду с другими дисциплинами, занимающимися вопросами старения, сфокусированы, по большей части, на вопросах, связанных с распадом систем и функций, изучении возможностей замедления этого распада и поиском компенсаторных механизмов. Возрастные переходы, сопровождающиеся актами целенаправленного усилия по включению осознания, в большинстве случаев ускользают из сферы внимания. Другими словами, речь не идет об изменении качества психофизиологического субстрата.

Следы описания процессов, связанных с глубинной трансформацией, обнаруживаются в истории китайской мысли, обращающейся к вопросам активного долголетия. Для примера одной из целей практик долголетия является пополнение запаса врожденной энергии, изначальной ци, которая расходуется по мере жизни. Такое пополнение отнюдь не представляет собой количественное накопление энергии, но связано с трансформацией энергий цзин и шен, происходящей по определенным ритмическим законам. Не имея возможности углубляться в тему, хочу лишь подчеркнуть, что активное долголетие предполагает присутствие постоянных направленных трансформационных усилий.

Включение осознания в процесс биологического старения предполагает развитие особого рода качеств дифференциации, способности различения тончайших внутренних процессов. Несмотря на то, что этот процесс весьма индивидуален, по всей видимости, существуют некоторые закономерности его протекания.

В качестве необходимого допущения мы должны принять мысль о том, что человек представляет собой открытую систему. Это допущение, основанное на реальном опыте внутренних переживаний, имеет принципиальное значение для формирования дальнейших маршрутов внимания. Ведь именно открытая система предполагает возможность активного энергообмена с внешней средой, которая отнюдь не ограничивается социальными взаимодействиями. Чтобы прояснить эту мысль, имеет смысл обратиться к естественнонаучной парадигме.

Согласно И. Пригожину, «подвижность» системы, к которой может быть отнесен и человеческий организм, представляет собой способность отвечать сохранением равновесия на сильные взаимодействия, - то есть создавать большие флуктуации вблизи точки диссипативного равновесия. Идея ученого о «невероятности» живых систем, способных выходить далеко из состояния равновесия и неизбежно к нему возвращаться, в свое время произвела переворот в умах биологов и физиков. Тело человека, представляя собой открытую живую систему, обладает способностью к созданию больших флуктуаций. С другой стороны, тело имеет целый ряд генетически детерминированных особенностей. В геронтологии распространены такие понятия как «синхроноз» и «десинхроноз». Предполагается, что в зрелости организм представляет собой динамическую равновесную систему, в которой синхроноз и десинхроноз сменяют друг друга. Так уравновешиваются противоположные тенденции: гомеостаз и гомеокинез, стабильность и нестабильность. Этот процесс более всего напоминает ритмы вдоха и выдоха. По мере старения происходит смещение равновесия в сторону несинхронных или энтропийных процессов, что приводит организм к точке полного равновесия, иными словами, смерти.

Можно утверждать, что процессы синхроноза и десинхроноза самым непосредственным образом связаны с чувственно-эмоциональным субстратом личности, отчасти эндорфинной насыщаемостью тела. В подавляющем большинстве случаев весь запас свободной энергии расходуется на то, что в традиции нагуализма называется небезупречным реагированием, другими словами, бесконечно повторяющимися и усиливающимися путем  реверберации истощающими чувствами, имеющими в своем основании преимущественно социальную основу. Лишь после того, когда эти чувства обнаруживаются и хотя бы частично трансформируются, становится возможным говорить о более тонкой дифференциации состояний. Думается, что именно тогда тело, выражаясь словами Батая, обретает возможность трансгрессивности.

В процессе написания этих строк перед моим внутренним слухом возникали голоса возражений тех, кто потребует доказательств того, что мои слова о возрастной трансформации не являются пустым звуком, зовущим в неведомые дали красивых иллюзий. В ответ им хотелось бы привести проникновенные слова Шри Ауробиндо: «Я становлюсь тем, что я прозреваю в себе. Я могу сделать всё, что внушает мне мысль; могу стать всем, что мысль открывает во мне. Это должно стать непоколебимой верой человека в себя, ибо Бог пребывает в нём».

Завершая разговор о возрасте и тех искажениях, которые сопутствуют представлениям о нем, хочу упомянуть о том, что некоторые люди, не занимающиеся специальной практикой, в силу тех или иных причин испытывают небезупречные чувства крайне редко. В традициях Востока их называют людьми с хорошей кармой, а в обычной жизни они редко привлекают к себе внимание. В контакте с такими людьми возникает ощущение светлого покоя. Они красиво стареют, не требуя внимания у окружающих, но часто вызывая у близких и знакомых интерес, редко жалуются на болезни и до глубокой старости сохраняют ясность ума и свежесть чувств. Мудрость сердца, присущая им, далеко не всегда облекается в одежды интеллектуальных построений, но становится очевидной для стороннего наблюдателя. Само их присутствие порой действует на окружающих исцеляюще. К сожалению, мы видим их нечасто, но каждая встреча с ними наполняет радостью и надеждой.

Мне посчастливилось быть знакомой с несколькими красиво состарившимися людьми. Их объединяло то, что, будучи лишенными гордыни, они оставались способны к глубокой благодарности к жизни и людям за все то, что с ними происходит. Но самым замечательным в них являлось плохо поддающееся описанию качество, которое можно описать как то, что не позволяет пропускать недоброе дальше себя: не осуждать, не участвовать в сплетнях, не держать обид, не ждать воздаяния и не завидовать. Можно предположить, что перечисленные качества вполне определенным образом влияют на преобразование психофизического субстрата, способствуя гармоничной сонастройке тела со средой.

«У человека на пути знания есть четыре врага: это страх, ясность, сила и старость, – говорил учитель Карлоса Кастанеды Дон Хуан. – Страх, ясность и сила могут быть побеждены, но не старость». Продолжая мысль великого мистика, можно сказать, что широко транслирующееся представление о приближения старости как неизбежном снижении интенсивности энергообмена формирует вполне определенные маршруты внимания, структурно напоминающие сети самосбывающихся пророчеств. 

В попытках победить старость современная цивилизация без устали разрабатывает все новые технологии. А потому человек, задумывающийся об активном долголетии, часто попадает в замкнутое душное пространство медицинского бизнеса. Незаметно подкравшаяся болезнь захватывает как внимание, так и материальные ресурсы страдальца, становясь своего рода олицетворением наступающей старости. Еще с юности мне запомнилось определение, данное Аристотелем болезни как «приобретенной старости», а старости – как «естественной болезни». И кажется, что принимая такие положения в качестве самоочевидных, мы попадаем в плотное кольцо ложного смирения, не предпринимая ни малейших усилий для того, чтобы разобраться в специфике чудовищного давления этой силы.

Наблюдение за людьми, оказывающимися в потоке возрастных изменений, порой наводит на мысль о том, что старость становится фигурой, неким психоэмоциональным субстратом, стягивающим существенную часть внимания. Образы старости прочно закрепляют себя не только в индивидуальной психике, но и, обрастая многочисленными коннотациями, подобно плотной сети кровеносных сосудов, прорастают в культуру. «Гомеостазис нашего Я - это гомеостазис, прежде всего, психоэмоциональный и биохимический. – Пишет А.П. Ксендзюк. – То и другое неразрывно связаны друг с другом, поскольку являются всего лишь разными уровнями проявления одной и той же энергии».

Удивительно, но в подавляющем большинстве случаев мы без борьбы соглашаемся с окончательным старением в тот самый момент, когда Cтарость отбрасывает лишь смутную тень на поле Судьбы. Это отнюдь не всегда связано с достижением определенного биологического возраста: старость может настичь человека как в 60, так и в 40 и даже 25 лет. Задумываясь о признаках наступления старости, я не раз вспоминала высказывание Дж. Бернанда Шоу, показавшегося мне максимально полно отражающим позицию восприятия, характеризующую старость: «Я слишком стар, чтобы интересоваться кем бы то ни было – даже самим собой», – с горечью отмечает писатель. 

Что же представляет собой интерес к самому себе, о котором говорит писатель? Задумываясь над этим, можно отметить некоторые штрихи, обрисовывающие возможный ответ на этот вопрос. Собранность внимания и покой, непрерывные усилия по осознаванию себя, податливость и бесстрастность, и – самое главное и, пожалуй, самое сложное – открытость к исследованию и взаимодействию с Неизвестным – как в Большом мире, так и в собственном теле. Думается, что осознанное намерение признать старость не только как врага, но собеседника и учителя, существенно увеличивает наши шансы не только на достижение активного долголетия, но и реализацию своего шанса Свободы.

Роман «Анна Каренина» Л.Н. Толстой начал с запомнившейся многим фразы «Все счастливые семьи счастливы одинаково, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Принятая как аксиома, мысль великого писателя лишь на первый взгляд отличается глубиной. Задавая такой вектор рассуждения, классик невольно обрекает нас либо на скуку повторения, либо на хроническое несчастье. Но бывает ли счастье, одинаковое для всех? Опыт человечества свидетельствует о том, что любые глубокие (а значит, счастливые) отношения неповторимы. Они подразумевают восхождение к общей вершине –  зачастую неведомой обоим, до неузнаваемости меняющей ландшафт внутренней реальности. Экзюпери, по всей видимости, имел в виду нечто подобное, когда написал, что истинная любовь – это не то состояние, когда люди смотрят друг на друга, но когда они смотрят в одну сторону. Парадоксально, но указать конкретное направление совместного взгляда не может никто. 

Когда рассуждаешь о неповторимости отношений, становится понятным тонкий смысл китайского афоризма: «Человеческое есть то, что делает людей одинаковыми. Небесное есть то, что делает каждого единственным». Глубокие, а значит и неповторимые отношения – большая редкость. К тому же, именно такие отношения реже всего становятся объектом наблюдения посторонних, ибо не только не терпят вычурности и театральности, но и крайне неохотно являют себя в пространстве обыденности. Будучи живыми и вечно пульсирующими, они непрестанно трансформируются, болеют и исцеляются. И как и все в этом мире, не застрахованы ни от смерти, ни от перерождения. Возможно, именно это и делает их живыми.

Взяв на себя смелость перефразировать толстовское высказывание, я бы сформулировала его таким образом: «Все несчастливые семьи несчастливы одинаково, каждая счастливая – счастлива по-своему». Как хорошо знают психологи, в основе несчастливых и болезненных отношений чаще всего лежит детский травматический опыт, в разных пропорциях сочетаемый с выраженными акцентуациями характера, неизменно находящими свое подтверждение в описании мира. Однако на этом, по всей видимости, сходство несчастливых отношений заканчивается.

 Зеркала любви или немного о проекциях и компенсациях

Описанию психологических проблем современного человека посвящен поистине колоссальный объем психологической и околопсихологической литературы. Однако, к сожалению, даже глубинные осознания и инсайты далеко не всегда приводят к решению проблем. Мне доводилось встречать людей, глубоко убежденных в том, что причина их жизненных бед и неустроенности личной жизни кроется в детской травме (что в некоторых случаях может вполне соответствовать действительности) и искренне уверенных в том, что изменить это невозможно. Ведь маршрут Судьбы проложен раз и навсегда. Таким образом, внимание, все прочнее отождествляющее образ Я с фактами личной истории, оказывается захвачено маховиком проекций и компенсаций, с каждым поворотом представляющим все большую угрозу для живого чувства.

Обращаясь к вопросу, касающемуся обусловленности восприятия, мы едва ли не с неизбежностью приходим к пониманию того, что любовные отношения во многом удерживаются на проекциях. Порой эти наблюдения подтверждает и нейробиология. Не так давно мне довелось узнать о том, что известный швейцарский психолог Юрг Вилли утверждал, что как только проекции в близких отношениях исчезают, сами отношения прекращают свое существование. На основании этого делаются выводы о том, что любовь не может существовать без зависимости, а значит, как только зависимость исчезает, растворяются и сами чувства.

 В повседневной жизни зависимые и компенсаторные отношения демонстрируют себя непрестанно. Именно они выходят на сцену популярных ток-шоу, описываются в статьях модных психологов и становятся объектами кухонных разговоров и праздной болтовни подруг. И, конечно же, именно такие отношения занимают существенное место в психологическом консультировании, выступая в качестве проблемных зон. Чаще всего они стягивают на себя как личный травматический опыт, так и всю совокупность родовых и даже этнических программ. Как бы там ни было, представления о проективной зависимости любви все решительнее проникают в сферу обыденного сознания, находя все новые подтверждения, принимаемые в качестве аксиом. Так, любовь оказывается в поле рыночных взаимодействий, в которых обмен происходит как натуральным образом, так и подлежит конвертации. Иногда знак равенства, поставленный между любовью и зависимостью, приводит к появлению формул, где живому чувству в качестве переменной уже не находится места.

Не секрет, что именно живое чувство делает нас максимально уязвимыми. В свою очередь, именно уязвимость подталкивает к поиску хотя бы минимальных гарантий безопасности. Не так давно лексикон современного человека обогатился фразой «вложиться в отношения». Будучи поражены эпидемией новых смыслов, сотни тысяч людей поставили для себя вопросы об отношениях с позиций вклада, решая, достаточные ли дивиденды принесет вложение в человека, претендующего на роль близкого. Но опыт показывает, что «ценные бумаги», становящиеся инвестициями в строительство защитной стены от одиночества, стремительно обесцениваются.

Современный мир все чаще заставляет забывать о том, что любовь как совместный опыт отличается от любви как переживания, живого чувства. Дар единения и понимания –  подарок и чудо, и он является необходимой стартовой точкой как любовных, так и дружеских связей. Но этот дар отнюдь не является гарантом того, что эти отношения будут развиваться, а человек, чья душа вступила в резонанс с твоей, не причинит боль. В то же время, именно живое чувство является необходимым условием того, чтобы отношения жили и развивались. Такое чувство не заполняет пустоту одиночества, но делает возможной полноту близости.

…архетип - это только символ, выступающий как ключ, открывающий Семантическую Вселенную, но войти в нее мы каждый раз можем лишь в той степени, в какой подготовлены к этому селективной проявленностью своей семантической размытости. Архетип, по-видимому, может вырождаться, превращаясь во что-то аналогичное виртуальным частицам. Так открывается возможность взаимодействия человека с Семантическим вакуумом через ненаблюдаемые (виртуальные) проявления вакуума.

В.В.Налимов

При полном игнорировании архетипических содержаний (функций) сами по себе Внимание и Сознание выглядят как достаточно общие и абстрактные категории, говорить о которых можно лишь в общих чертах, прибегая к языку намеков и метафор.

В.Антончик

Слово архетип уже давно стало модным. В приятельской беседе все чаще можно услышать фразы типа «это архетипическая ситуация» или «она воплощенный архетип».

Но хорошо ли мы понимаем, что подразумевают собеседники, говоря об архетипе? В разговоре с коллегами я неоднократно возвращалась к этому вопросу, и довольно часто слышала весьма невразумительные ответы. Складывается впечатление, что именно в представлении об архетипах наиболее ясно обнаруживается разрыв между теоретическим пониманием вопроса и проявлением архетипа непосредственно в области психической реальности.

Между тем, не вызывает сомнений, что архетипы так или иначе манифестируют себя в психической реальности индивида. Но каким образом это происходит? И стоит ли подвергать рациональному осмыслению то, что находится в смутной зоне бессознательного? Возникает и более общий вопрос, порожденный непониманием того, откуда вообще мы узнали об архетипах? Для того чтобы немного разобраться в этой теме и обозначить сопутствующие ей искажения, попробуем окинуть беглым взглядом эволюцию представлений об архетипе.

Первые упоминания об архетипах появились достаточно давно. Так еще Филон Александрийский понимал под архетипом образ бога в человеке, Платон называл архетипами вечные идеи эйдосы, а Блаженный Августин описывал архетип как «исконный образ», лежащий в основе человеческого познания. Однако наиболее полное и глубокое описание архетипов принадлежит К.Г. Юнгу, связавшему архетипы с бессознательными психическими первообразами. Приведу одно из определений, данное ученым и кажущееся мне наиболее удачным: «Архетипов имеется ровно столько, сколько есть типичных жизненных ситуаций. Бесконечное повторение отчеканило этот опыт на нашей психической конституции — не в форме заполненных содержанием образов, но прежде всего как форм без содержания, представляющих такую возможность определенного типа восприятия и действия».

По мысли Юнга, архетипическая реальность трансцендентна сознанию. Но в то же время она обладает принуждающей силой, исходящей из бессознательного. И вот что здесь видится наиболее важным: Юнг пишет о том, что архетипы, или изначальные образы, притягивают к себе максимальную сумму психической энергии, побуждая структуры эго вступать во взаимодействие с ними. Так под действием архетипа происходит выстраивание «материала сознания в определенные фигуры».

Дальнейшая эволюция представлений об архетипах привела к тому, что Джеймс Хиллман предложил отказаться от самого слова и перейти к представлениям об архетипических образах. Позже Мария Фон Франц, развивая юнгианские идеи, предположила, что архетипы группируются согласно порядку, имеющему отображение в Зодиаке. А следующим витком развития представлений можно считать появление теорий Майкла Фордхама, в которых предполагается связь архетипов с молекулами ДНК и Джеймса Генри, утверждавшего, что местом расположения архетипов является неокортекс.

Когда мы окидываем мысленным взором развитие представлений об архетипе, обращает на себя внимание то, как идея Юнга о трансцендентности архетипов относительно сознания уступает место представлениям о возможности обнаружения архетипов едва ли не в физическом мире. Говоря о движении идей Юнга в поле психологии, наш современник О.Г. Бахтияров в своих работах неоднократно отмечал двусмысленность современного использования слова «архетип»: «С одной стороны, “божественные архетипы” принадлежат сфере теологии и метафизики, с другой – “архетипы коллективного бессознательного” становится прагматическим психологическим термином… Термин “коллективное бессознательное” не должен вводить в заблуждение. Коллективное бессознательное – совершенно иная реальность, нежели бессознательное и подсознание Фрейда. Все, что сказал Юнг на эту тему, сводится к тому, что язык слов недостаточен для описания запредельного, для этого существует данный нам от рождения язык архетипов. Их вместилище, “алфавит архетипов”, и называется коллективным бессознательным».

Мне видится важным вернуться к мысли о том, что архетип концентрирует или, аккумулирует психическую энергию, являя собой нечто вроде русла, в котором она протекает. Эта мысль разделяется большинством психологических подходов. Если согласиться с ней, перед нами с неизбежностью возникает следующий вопрос: согласно каким механизмам происходит такая концентрация и какое влияние это оказывает на судьбу каждого из нас.

Можно предположить, что символы и архетипы так называемого коллективного бессознательного открывают возможность описания духовных реальностей, которые едва ли могут быть описаны средствами обычного языка. В то же время мысль о том, что переживание этих символов далеко не всегда относится к духовному опыту, не является столь очевидной. Отмечу в скобках, что под духовным опытом понимается прежде всего путь глубинной трансформации. Яркие переживания, вызванные сильными потрясениями, инициируемые психотехниками или психоделическими веществами, часто отнюдь не свидетельствуют о личностной трансформации даже несмотря на то, что феноменология этих процессов имеет некоторое сходство. Другими словами, временно достигаемое расширение восприятия не является показателем сущностных изменений человека.

С некоторыми оговорками можно сказать, что, рассуждая об архетипах, мы погружаемся в метафорическую область, область переносных смыслов. А потому для понимания того, как может проявляет себя архетип, полезно хотя бы в общих чертах представлять себе, в соответствии с какими принципами преобразуется метафора в пространстве психического. Отмечу в скобках, что эта тема давно привлекает мое внимание, а использованию потенциала метафоры в ходе психологического консультирования была посвящена моя квалификационная работа по психологии.

О том, что трансформация внутреннего образа приводит к существенным изменениям психической реальности, хорошо знают практические психологи. Так потенциал психотерапевтической метафоры обнаруживает себя в сессиях помогающих специалистов самых разных направлений, порой вызывая изумление глубиной инсайтов. Работа с метафорой основывается на представлении о том, что личная реальность создается в языке, а существование субъекта немыслимо вне дискурса, представляющего собой сложное переплетение так называемых общекультурных нарративов и личных историй. Это в свою очередь формирует область жизненного опыта. Однако при более глубоком взгляде становится ясно, что работа с метафорой в сфере практической психологии представляет собой лишь верхушку айсберга, возвышающегося над океаном Судьбы. Чаще всего мы лишь на короткое мгновение обретаем возможность обращения к бездонным глубинам Я, ускользающим от описания. Лишь в ходе специальной и, как правило, длительной практики становится понятно, насколько неосознанно воспринятые метафоры формируют наше восприятие, встраиваются в описание и порождают новые мифы. Обозначая такие мифы, мы и делаем первые шаги, сознавая собственное включение в архетипические зоны.

 «Движение энергии запускается встречей божественного и человеческого, внешнего коллективного мономифа и мифа личного, внутреннего, – пишет А. Солодилова (Преображенская). – Если эти мифы не совпадают, то мы чувствуем расщепленность души, огромную дистанцию, отделяющую нас от смысла. Встреча этих двух мифов позволяет нам соучаствовать в творении мира». Так мы становимся свидетелями встречного процесса обнаружения архетипа посредством резонанса энергий коллективного и личного мономифов.

В части книги, посвященной воздействию литературы на восприятие читателя, в частности, главе, посвященной суггестивности литературы, мы еще поговорим о такого рода влияниях. Взаимодействие с архетипической областью требует внимательного, вдумчивого и чуткого отношения. Так, неспособность принять изменения, выражающаяся в отрицании или сопротивлении, избегание и отрицание болезненных и «неудобных» чувств лишает нас энергии, в то время как легкомысленное, преследующее достижение конкретных целей отождествление с архетипом формирует структуры, которые с определенной натяжкой можно называть ложной идентичностью.

Говоря об этом, я не имею в виду большие архетипические образы типа Отшельника, Воина или Мага. Метафоры Красавицы или Судьи, Богача или Гуляки, воплощаясь в реальных событиях человеческой жизни, нередко формируют не менее жесткие конструкты, отождествление с которыми задействует (а чаще блокирует) обширные объемы энергии. Такая фиксация способствует закреплению образа Я, цепко удерживающая индивида в паутине мифа. И даже несмотря на то, что в арсенале методов психологической работы существуют возможности выявления такого рода архетипов, переживание архетипа как особого рода энергии требует специальных усилий. Об этом хорошо знают специалисты, использующие работу с активным воображением – методоми  гештальта и астропсиходрамы.

Мой личный опыт обнаружения архетипа и последующего разотождествления с ним был связан с так называемым «мифом Татьяны Лариной», как я позже назвала это переживание. Удивительно, но в тот период жизни я была весьма далека от символического пространства Пушкина: внимание было обращено к восточным психотехникам. Возможно, именно в силу этого переживание разотождествления выглядело столь разительно ярким. Проснувшись однажды утром, я отчетливо осознала, как программирование собственной жизни Татьяны, изложенное в письме Онегину, внедрилось в мое подростковое сознание, миновав всякие фильтры. Мономиф любимой героини Пушкина как замкнутая каузальная реальность долгие годы продолжал существовать в структуре психического, оказывая самое непосредственное влияние на формирование жизненных стратегий. Впоследствии, подвергнув свой опыт пристрастному анализу, мне удалось воспроизвести всю цепочку, двигаясь по звеньям которой я вспомнила, как именно происходила трансформация образа Татьяны в моей внутренней реальности.

Опыт разотождествления с мифом Татьяны Лариной, (за которым, как я поняла позже, стояли большие архетипические фигуры) впоследствии позволил мне обнаружить присутствие в собственном сознании иных архетипических структур. Наблюдение за этими процессами дает возможность предположить, что подобный механизм архетипических резонансов лежит в основе ряда психотехник буддистских и тантрических направлений.

Осознание личностной архетипической зоны, чаще всего транслируемой в форме мифа, является лишь первым шагом для начала внутренней трансформации. Вспоминается, как сказительница и психотерапевт Кларисса Эстес, говоря о сказке как инструменте врачевания, настаивала на необходимости крайне бережного отношения к рассказыванию историй. Сказители-целители проходили длинный период ученичества, сопровождающийся глубокими трансформационными процессами. Я нередко вспоминаю об этом, слыша о кратковременных курсах, обучающих работе с терапевтической метафорой, равно как и семинарах по сказкотерапии. Соприкасаясь с архетипическими образами, мы вступаем во взаимодействие с мощнейшими энергиями: «Имея дело со сказками, мы получаем доступ к архетипической энергии, которую, если прибегнуть к метафоре, можно сравнить с электричеством. – Пишет К. Эстес. – Эта архетипическая энергия может воодушевлять и просветлять, но в неверное время, в неверном месте, в неверном количестве, при неверно выбранной сказке, у неверного рассказчика, у неподготовленного рассказчика, у того, кто более или менее знает, что делать, но не знает, чего не делать, она, как и любое лекарство, не даст желаемого эффекта или даже даст нежелательный». 

Можно наблюдать, как нарративная психология, сказкотерапия, некоторые методы арт-терапии, юнгианский и фрейдовский анализ, используют архетипы в качестве инструментов терапевтической работы. К сожалению, далеко не всегда участники таких процессов осознают, насколько мощные энергии запускаются в ходе таких практик. И порой приходится констатировать, как возникают поистине чудовищные искажения, весьма негативно сказывающиеся на судьбах обратившихся за помощью людях. В связи с этим вспоминается, как в работе «Человек Моисей и монотеистическая религия» З.Фрейд писал об искажениях Entstellung как особой форме мышления в сновидении. Такие искажения, по его мысли, связаны с маскировкой и перемещением. Но ведь толкование сновидения предполагает снятие искажений! Увы, окидывая взглядом то, как развивается психологическая мысль, все чаще задумываешься о том, что мы имеем дело не со снятием искажений, а напротив, их умножением в процессе интерпретации. С чем это связано?

Мы можем наблюдать за тем, как в современной культуре феномены, отражающие духовные истины, редуцируются до психологической проблематики. Прямая транскрипция образов, схлопывание дистанции между символическим и означаемым уже давно стали привычными атрибутами современной жизни. Подобно полуторагодовалому малышу, не способному отличить игрушку на новогодней елки от настоящего яблока и пытающемуся надкусить яркий шарик, мы нередко смешиваем прототип и реальность, упуская из виду необходимость метафорической дистанции. Неумение опознать символическое создает ужасающую путаницу, вызывая отождествления с идеями и представлениями, умножает ложные идентичности, задействующие колоссальный объем энергии.

Завершить эту главу я хочу цитатой из статьи О.Г. Бахтиярова, на мой взгляд, достаточно четко выразившего мысль об отражении в психике духовных истин: «Доктрина Юнга – результат последовательного изучения и осмысления границы, разделяющей мир духа и его изображения. Только на этой грани и только в этом объеме, включающем в себя прилегающие к нему границы и эти, и те области – источник духовных истин и его отражения в психике».

В качестве исходной точки наших рассуждений о культурном теле сформулируем следующее положение: дифференциация ощущений и состояний тела с неизбежностью предполагает означивание или, говоря обобщенно, использование доступного символизма. Что я имею в виду?

Поступающие телесные импульсы становятся актуальными лишь тогда, когда они могут быть зафиксированы в качестве знака, символа. Это и приводит к созданию своего рода языка тела. Овладение языком тела происходит в детстве параллельно (и существенно смешиваясь) с овладением речью, являющейся средством коммуникации. Отмечу весьма существенную деталь: если тело получает импульс, превосходящий порог чувствительности, то этот импульс игнорируется. В то же время импульсы, которые не могут быть означены, вытесняются за периферию сознания. А потому ощущения тела, не определенные посредством символизации, в дальнейшем никак себя не проявляют.

Психологи единодушны в том, что в детстве образ тела отсутствует, а обретается лишь по мере взросления. Однако подобно тому, как, обучаясь читать, человек забывает, как когда-то с трудом складывал буквы в слоги, мы редко помним то, как происходит дифференциация ощущений. Без специального усилия, направленного на то, чтобы пополнить словарь ощущений, трудно обойтись. К тому же мало кто способен научить этому. Сам по себе этот «словарь» возрастает крайне незначительно. Ребенок, – впрочем, как и взрослый, – описывая свои ощущения, зачастую лишь жалуется «на живот», «на сердце», «на голову». И если болезненные ощущения дифференцируются крайне слабо, то переживания здорового тела и вовсе не подлежат рефлексии. Психосоматическая патология на столь ослабленном фундаменте речи появляется с легкостью и остается сокрытой с самого детства и надолго.

Можно предположить, что символический пласт культуры – здесь я имею в виду, прежде всего культуру Запада – весьма существенно ограничивает возможность непосредственного чувствования тела. О причинах этого можно лишь строить догадки. Так или иначе, в отношениях с собственным телом мы отчасти повторяем судьбу Маугли. Подобно оказавшемуся в джунглях ребенку, лишенному коммуникации с представителями своего вида и соответственно возможности освоения языка, человек без специального усилия направления внимания редко оказывается способным к внутренней коммуникации с собственным телом. Думается, что лишь произвольная фокусировка на собственном теле, сознательное расширение зон чувствительности позволяет сделать шаги по преодолению отчужденности от самого себя.

Такого рода усилия явно выходят за пределы символизма культуры, относясь к акту произвольного делания. В связи с этим А.В. Парибок, специалист по восточным психотехникам, не раз повторял, что с точки зрения обычного сознания любая практика самонаблюдения и самоизменения является избыточной. Другими словами, символизм культуры имеет ограничения, за пределы которых его влияние не простирается. Для того чтобы более четко обозначить границы, имеет смысл подробнее остановиться на вопросе, связанном с культурным символизмом тела.

Но для начала попытаемся ответить на вопрос о том, чего мы ждем от подобных рассуждений. Надеемся обрести новый опыт? Пытаемся найти подтверждение собственных убеждений? Или закрепиться в сфере соглашений, аппелирующих к последним достижениям науки? Какие бы вопросы мы перед собой не ставили, стоит признать, что любого рода описания, не основанные на живом чувстве, порождают мифы, формирующие определенные паттерны внимания.

Подобную мысль весьма емко выразил К.Э. Тхостов: «Телесное ощущение всегда наготове, чтобы стать означающим для мифа; означающее же всегда здесь, чтобы «заслонить» конкретное телесное ощущение». Эта мысль, как мы увидим далее, имеет множество коннотаций с лакановским психоанализом, где формирование образа тела невозможно без участия языка и Другого.

Итак, будучи означенным, телесное ощущение становится элементом картины мира, умозрительным описанием, своего рода мифом. Если бросить беглый взгляд на историю медицины, покажется удивительным, насколько часто элементы научного описания переплетаются с фантастическими образами. Так, появление едва ли не любой болезни, описанной медициной, сопровождается аурой мифа. И подобно любому мифу, обладающему потенциалом самогенерирования, разрастания семантических уровней, представления о здоровье и болезни обретают поистине фантастические формы. В европейской культуре аура мифа окружает тела спортсменов и воинов, куртизанок и знатных дам. Смена социокультурных мифов порой кардинально меняет представления о прекрасном и безобразном, ограничивая возможность живого чувства всевозможными табу и запретами. Становясь элементами культурного символизма, такого рода описания формируют некое подобие архетипов, влияние которых на жизнь индивида сложно переоценить.

Лишь в тех традиция, где в той или иной мере проявлены практики работы с телом, формируются подвижные описания, своего рода карты, согласно которым прокладываются маршруты телесного внимания. Относительно обыденного сознания, не имеющего ключей к их дешифровке, такие маршруты, впрочем, чаще всего выступают как нереальные, несуществующие. Приведу небольшой пример.

В трактате «Восемь тел тайцзи-цюань» Олег Чернэ пишет: «Потоки энергии пронизывают все тело. Задача адепта – направить эти энергии на образование зародыша, устранив все препятствия на пути энергии…Обновление тела посредством алхимического процесса происходит не сразу. Сначала строятся печи, затем выплавляется эликсир. Эликсир изменяет физиологию тела, трансформирует энергию в более тонкую субстанцию. Обновление человеческого тела – не нереальный процесс. Как природа обновляется каждый год, так же может обновляться и человеческое тело. Человеку дана возможность управления процессом энергетического и духовного построения». Я привела эту весьма обширную цитату по большей мере для того, чтобы продемонстрировать специфику языка описания, становящегося доступным лишь посредством знакомства с «алфавитом» традиции. В то же время упоминания о «печах» и «эликсире» способны вызвать у большинства незнакомых с традицией читателей лишь недоумение и скептическую улыбку.

Из мысли о том, что представления о теле обусловлены культурой, можно сделать принципиально различные выводы. С одной стороны, такое понимание открывает возможность выхода из обусловленности представлений в надежде обрести опыт переживания. С другой – что, к сожалению, встречается гораздо чаще – осознание культурной обусловленности представлений о теле предлагает смириться с властью описания, время от времени предпринимая попытки расширения объема информации в надежде найти удобные для себя объяснения. Однако вне зависимости от того, какая позиция будет избрана, каждый из нас продолжает находиться в контакте с собственным телом – Тайной, обладающей неисчерпаемой возможностью открытия потенциала действительно Человеческого.

Профессиональный взгляд на вопросы тела, присущий прежде всего врачам, косметологам, психологам некоторых направлений и иногда спортсменам способствует формированию достаточно четкой и ригидной позиции, ограниченной сферой профессиональных представлений. Так, внимание, привыкшее послушно отталкиваться от исходной установки, в дальнейшем собирает информацию именно таким образом, чтобы подтвердить возникшую однажды картину. Отметим в скобках, что ригидность восприятия тела у представителей этих профессий может существенно препятствовать здоровью самого специалиста и сокращать сроки его жизни.

Изменения представлений о собственном теле, вызванные интересом, граничащим с любопытством, как правило, меняют конфигурацию картины мира лишь в незначительной мере. Гораздо более существенное влияние на нее оказывают болезни, смещающие акценты внимания и порой приводящие к изменениям мировоззренческих установок. Человек – смысловое существо. Он объясняет себе собственные недуги и нередко переносит их и на окружающих, берет на себя смелость с легкостью ставить диагнозы как себе, так и другим. Это в определенной мере описывается явлением, некогда названное А.Р. Лурией внутренней картиной болезни. Можно сказать, что внутренняя картина болезни представляет собой сложный конгломерат акцентуаций характера, мировоззренческих установок и воспринятых взглядов на происходящее с биологическим организмом.

Мысль о единстве восприятия тела и мира весьма емко выразил немецкий философ Э. Кассирер: «Получив ясное представление о собственном теле, осознав его как замкнутый и внутренне упорядоченный организм, человек пользуется им как своего рода моделью, строя по его подобию весь мир. Тело служит человеку первичной сеткой координат, к ней он в дальнейшем постоянно возвращается и на нее постоянно ссылается, — и из нее же он также заимствует обозначения, необходимые для описания его пространственной экспансии». Ему вторит французский философ Мерло-Понти: «Если мир распадается на части, то это происходит потому, что чье-то тело перестает быть познающим телом и перестает связывать все объекты в единстве собственного горизонта видения». Не здесь ли таится причина отчуждения от собственного тела психически нездорового человека? Надо отметить, что метафора, позволяющая представить тело как первичную систему координат, – а, соответственно, тем, что имеет точку отсчета, – отнюдь не противоречит современным психологическим концепциям. Таким образом, можно утверждать, что место, которое мы отведем телу в нашей собственной системе представлений о мире, будет во многом обуславливать восприятие мира в целом.

Сложно не согласиться с тем, что телесная организация во многом формирует восприятие мира. Процесс этого влияния довольно плохо поддается осознанию, реализуясь автоматически, самопроизвольно. Уже давно стали объектами досужих разговоров представления о том, как состояние здоровья и специфика болезней влияет на формирование идей знаменитых людей.

Так, едва ли не хрестоматийной стала история Альфреда Адлера. Адлер, автор так называемой индивидуальной теории личности, был очень болезненным ребенком, и несколько лет находился на пороге смерти. Собственная физическая слабость столь ощутимо повлияла на его мировоззрение, что в качестве одного из основных движущих факторов развития Адлер выделил компенсацию комплекса неполноценности, вызванного физической слабостью. Подобных примеров в истории человеческой мысли достаточно много. Достаточно вспомнить древнегреческого оратора Демосфена, страдавшего, по свидетельствам современников, дефектами речи, и именно благодаря преодолению этого недостатка ставшего знаменитым. А рассуждения о влиянии здоровья Ф.М. Достоевского на его творчество давно стали общим местом для литературоведов. Перечень примеров, которые можно привести в этой связи, мог бы быть весьма значительным. Порой возникает впечатление, что тело, как предзаданная система координат, заставляет индивида действовать благодаря или вопреки, – что, в свою очередь, обусловливает опыт восприятия, а соответственно, определяет маршрут судьбы. Не в этом ли русле рассуждали мистики многих течений, видящие в бренной телесности преграду на пути к вожделенной свободе? В то же время во все времена находились люди, полагающие, что тело – это единственная данность, являющаяся источником всех страданий и наслаждений, а потому забота о нем и составляет основное содержание жизни. 

Как бы то ни было, представления о культурном теле оказывают на современников влияние поистине колоссальных масштабов. Можно утверждать, что делание тела становится возможным благодаря существованию эталона культурного тела, с которым индивид, так или иначе, соотносит себя непрестанно. В книге «Пороги сновидения» А.П. Ксендзюк отмечает: «Мы наблюдаем “тайную власть” делания физического тела. Не только самочувствие, но и внешность мы регулярно корректируем и согласовываем с некоей идеальной конструкцией, которую активно воображаем. Так, рост, фигура, черты лица и цвет волос благодаря “описанию мира” перестают быть только антропометрическими данными – они определяют качество самоосознания. Телесная “красота” и телесное “уродство”, будучи фикциями, полностью обусловленными социальным договором, нередко определяют характер внутреннего мира и, в конечном счете, судьбу конкретного человека». Сознание и тело находятся в неделимом единстве и постоянном взаимовлиянии. Поэтому, признавая тесную связь тела с состояниями сознания, мы волей или неволей встаем перед проблемой ответственности за всевозможные проявления так называемого биофизического субстрата, что требует самого пристального внимания.

У жизни моей есть границы, а познание не имеет границ. Когда ограниченным преследуешь безграничное, разрушаешь себя. Такое познание мира приведет тебя к гибели.

Чжуан Цзы

Свидетельства трех человек способны

превратить сухопутную черепаху в морскую.

Коаны дзен

Использование пространственных метафор, применимых к градациям сознания и состояниям восприятия в ходе дальнейшего повествования не должно вводить читателя в заблуждение: такой способ говорить видится автору наиболее приемлемым и едва ли не единственно возможным. Конечно же, никаких «областей» сознания не существует. Однако подобные метафоры предоставляют возможность обозначать определенные позиции как площадки, на которых становится возможным раскрытие возможных для них смыслов.

Бессознательные устремления и решения, следование моде и принятые однажды идеи – все это составляет сложный конгломерат, верхний срез которого, по сути, представляет собой сферу обыденного сознания. Существенная часть этого образования является продуктом, сформировавшимся как совокупность общепринятых соглашений и описаний. Причем принимались они, по большей части, неосознанно.

Развитие осознания, его усиление и стабилизация становятся возможными при условии преодоления автоматизмов реагирования, и прежде всего отделения описания от переживания. Большинство духовных традиций отводят этому аспекту значительное место. Однако даже при освоении такого навыка далеко не всегда и не для всех он способен стать живым переживанием. Возникающие на этом пути сложности сводятся к тому, что описание не принадлежит конкретному индивиду, но относится к области согласования, так называемой реальности консенсуса, своего рода матрицы, на которой держится представление о мире.

Парадоксально, но ни в какой иной сфере реальность консенсуса не проявляет себя столь же ярко, как в вопросах, связанных с природой сознания. Термин «обусловленная реальность» был предложен Ч. Тартом и стал, по сути, синонимичным выражению «реальность консесуса», используемым А. Минделлом. Минделл дал ему такое определение: «Реальность консенсуса (общепринятая или обусловленная реальность), так сказать, определяет себя в терминах того, что можно измерять, воспроизводить и разделять с другими». Из приведенного определения следует, что реальность консенсуса стремится к самосохранению, гомеостазу и бесконечному самовоспроизведению, равно как и включению в нее всех членов сообщества.

Чтобы не вносить ненужной терминологической путаницы, я не буду писать о возможных коннотациях реальности консенсуса с тем, что в традиции нагуализма получило название тоналя. Несмотря на очевидность связей между этими представлениями, реальность консенсуса является лишь определенным аспектом описания, на который мы постараемся взглянуть в контексте возможности искажений. При этом наиболее существенной, поддающейся рассмотрению и влиятельной областью такой реальности предстанет сфера, условно называемая областью обыденного сознания.

Под обыденным состоянием сознания в контексте книги мы будем понимать позицию восприятия, закрепленную конвенционально. Конвенциональность, по всей видимости, является этапом развития, онтогенеза, и именно благодаря ей происходит фиксация восприятия. Каждая историческая эпоха, в свою очередь, имеет собственные инструменты поддержания конвенциональности. Вопреки распространенным в литературе по трансперсональной психологии и эзотерических трудах представлениям о реальности соглашения как об исключительно репрессивном факторе, ограничивающем восприятие и возможности реализации Человека Духовного, мне кажется неправильным рассматривать ее исключительно в этом ключе. Сам опыт осознанно принятого конвенционального описания создает предпосылки к возможности выйти из него. Подобно восхитительным цветам лотоса, вырастающим из болотного ила, цветы осознания каждой эпохи имеют  неповторимую окраску и аромат.

Признавая, что обыденное состояние сознания является состоянием отягощенным, аффективным и достаточно инертным, можно предположить, что это связано с присущим ему стремлением к гомеостазу, сопряженному с бесконечным самоповторением. Так проявляет себя программа биологического выживания, неотъемлемым атрибутом которой является социальная адаптация. Однако, это лишь одна сторона медали.

Примечательно, что в пособии по патопсихологической диагностике в качестве критериев, позволяющих предположить шизофрению, выделен следующий: «Обобщая, больной не опирается на общечеловеческий опыт, на практику. Феномен отказа от общепринятых критериев и назван искажением». При определенном ракурсе рассмотрения кажется, что психические болезни являются явной и зачастую уродливой манифестацией последствий бессознательного отказа от социальных конвенций. Так непроизвольное неосознаваемое разотождествление с описанием, вызванное самыми разнообразными факторами, часто приводит к необратимым разрушениям личности. В противоположность ему, разотождествление с описанием, о котором идет речь в книге и которое представлено в ряде духовных традиций, являет осознанный процесс, требующий высокого уровня психической культуры, возможности различения состояний, дисциплины и терпения.

 В какой-то мере психические болезни, поражающие личностные структуры, являются косвенным свидетельством того, насколько значимой для каждого индивида является возможность «опираться на общечеловеческий опыт», что в свою очередь демонстрирует силу реальности соглашений для человеческого существа.

Обращение с реальностью соглашений (или тоналем) требует трезвости и осмотрительности. Необходимо помнить, что узкий спектр диапазона восприятия, фиксация в определенной позиции подкрепляется как со стороны биологии, так и социума, – а потому попытка выхода за пределы согласованного опыта редко проходит безболезненно. Своего род платой за выход является манифестация до сих пор скомпенсированных черт личности, яркое проявление всевозможных акцентуаций, порой приводящее к разрушительным последствиям. И именно здесь как никогда ясно проступает понимание того, что изменение диапазона восприятия требует изменения самого субъекта.

Описание характера и специфики такого рода изменений выходит за пределы этой книги как в виду обширности темы исследования, так и по той причине, что я не обладаю достаточным личным опытом для такого описания. Хочу лишь вновь повторить, что представления о том, что изменение характера восприятия возможно без глубоких личностных преобразований, вносит существенное искажение в формирование личных маршрутов развития и, по сути, в рисунок маршрутов судьбы. Попробуем более детально разобраться, с чем это связано.

Недоктринальным психологам хорошо понятна условность понятий нормы и девиации в области психического. И действительно: так ли уж нормален носитель обыденного сознания? Да и бывают ли нормальные люди в принципе? М. Фуко в одной из своих книг заметил, что «нормальный человек» представляет собой не более чем мыслительный конструкт, сформированный внутри системы, которая строится на «отождествлении socius, человека общественного, с правовым объектом». А потому безумец признается таковым в силу не болезни, а действия общественного приговора. В то же время вопросы, связанные с влиянием здорового измененного восприятия на личность, часто остаются совершенно неосвещенными. Достаточно вспомнить историю запрета ЛСД, зарекомендовавшего себя как эффективный способ психотерапии. Господствующая в сфере любой гуманитарной науки парадигма автоматически пытается определить все то, что не попадает в область ее соглашений, как деструктивное. Как это часто бывает, в противовес ей выступает другая, не менее жесткая позиция, исключающая психологические факторы из области духовного праксиса и возводящая личную феноменологию к сфере доктринального описания.

Являясь детьми своего времени, принимая его язык и семантику, мы далеко не всегда принимаем вызовы эпохи, тем самым отказываемся от возможности преображения. Не стоит забывать и о том, что каждая эпоха по-разному травмирует современников. Но вместе с тем ничто другое не закрепляет существующие конвенции в той же мере, как не пережитая, не трансформировавшаяся травма. В процессуальной терапии равно как и психологических подходах, направленных на осознание глубинных родовых и исторических связей, влияние этих травм становится наиболее очевидно. Когда-то Виктор Франкл высказал мысль, суть которой сводилась к тому, что каждому времени нужна своя психотерапия. Вместе с тем содержания эпохи, ее фон редко попадают в поле осознания. И лишь при определенной направленности внимания мы становимся способны обнаружить этот фон, равно как и присущие ему смыслы.

 «Психотерапевт в основном заинтересован в изменении сознания личностей с нарушенным душевным равновесием. Учения же буддизма и даосизма направлены на изменение сознания нормальных, социально приспособленных людей. Но для психотерапевтов становится все более очевидным, что нормальное состояние сознания в нашей культуре является и контекстом, и почвой для психического заболевания. Общества, накопившие материальные богатства и стремящиеся к взаимному уничтожению, могут быть чем угодно, но только не условием социального здоровья», – пишет Алан Уотс.

Итак, область обыденного сознания или реальности соглашений можно представить в виде гравитационного поля, в котором отражение событий происходит по вполне определенным законам. Едва ли не любой вновь возникающий опыт стремится к тому, чтобы встроиться в определенную ячейку описания, породив некоторое подобие мифа. В качестве определенных силовых линий, удерживающих эту незыблемую позицию, выступает так называемый здравый смысл, присущий конкретной эпохе и представляющий собой определенного рода понятийную сеть. Более или менее подробно об мы поговорим об этом в следующих главах.

Хочу еще раз подчеркнуть: забывая о том, что любой смысл существует лишь в определенной позиции восприятия, мы жестко фиксируем собственное осознавание в ограниченном диапазоне, делая невозможным получение нового опыта. Парадоксально, но идея о том, что смыслы не остаются неизменными вне зависимости от избранной позиции субъекта, будет оставаться исключительно умозрительной до тех пор, пока человек не получит личного опыта переживания. Повторюсь, что возможность такого переживания чаще всего блокируется убеждениями об их «объективности», закрепленными в обыденном сознании.

Прежде чем обратиться к более детальному рассмотрению вопросов, связанных с искажениями, присущими обыденному состоянию сознания как базовому режиму восприятия, мне кажется важным более подробно остановиться на теме об измененных состояниях сознания. После небольшого лирического отступления этому вопросу будет посвящена следующая глава.